– А как же предопределение? Судьба? Не перечь богу, ибо всё идёт по воле его? – грустно усмехнулся Лоренц. – Как же ты, дочь монахов, это в себе связала?
– Если воля Всесветного на то, чтоб мы излечили вашего слугу, то мы излечим, – просто ответила она. – Но если воля есть, а лечения нет, то это мы – грешники, которые идут против его задумок. А ежели воли на то нет, так у нас ничего и не выйдет. Но вот как я вам скажу, ВашСиятельство: Олаф ваш крепкий малый, от наших работ он не помрёт. Но вам стоит за ним последить. Вы ж самый близкий ему здесь человек.
– Как и он мне, – тихо ответил юноша, уставившись в пол. – Я прослежу. А теперь позвольте мне побыть одному.
Женщина встала, пробормотав извинения, забрала свой таз и отправилась за ширму, где лежали другие больные. Проследить, значит… что она, интересно, в это вкладывала? Поведение Олафа и правда вызывало беспокойство; но уже сегодня его раненую ногу отнимут, он начнёт лечение, и через несколько лет станет самым-самым лучшим учителем для наследника Мерфоса. В одиночестве Лоренц начал чувствовать тоску по Фролу: этот весёлый мальчишка как никто возвращал его в мирное время, домашние уютные комнаты и неуклюжую отцовскую заботу. Он предупреждал, что сегодня и завтра не сможет прийти. Надо бы наведаться к ним в управу – Юлек обещался навестить, как Сиятельство сможет ходить на своих двоих. Лоренц встал с кровати, тяжело опершись на трость. Сделал один шаг, второй. Нет, с такой скоростью до управы дойдёт к самому закату. Вокруг принялись сновать подмастерья знахарей: готовили новую кровать, точили длинный широкий нож, складывали новые пропитанные той самой вонючей жидкостью тряпки для перевязки. Для них это был такой же обычный день, как и десятки перед ним.
Время шло. Кто-то из больных просыпался и тихо стонал, другие засыпали с оглушительным храпом. Другие возмущались шуму, но что они сделают? Это у высокородного Лоренца была едва ли не собственная комната, а остальным приходилось спать иной раз и вдвоём на широкой кровати. Лекари перестали сновать по дому, дверь на улицу со стуком закрылась.
– Что, не пришёл ещё наш гулёна? – Марта заглянула за ширму. – Наслаждается последними свободными деньками? Зря он так, сейчас стемнеет и света не хватит… как придёт, гоните его к нам!
– Всенепременно, – пробормотал Лоренц. Он уже почти весь день был один, тоска накрывала его чёрным покрывалом с головой. Угораздило ж её именно сегодня объявить Олафу о ноге! Присутствие оруженосца хоть немного спасало Лоренца от уныния – и, как он надеялся, и самого Олафа тоже. О чём он думает, в последний раз шагая по деревенским улицам? Или, может быть, дошёл до кабака и, сидя в окружении местных девиц, взахлёб рассказывает о своих воинских подвигах? Так, верно, и есть. Ещё и уснёт там прямо за столом, напившись местного вина, как обычно на званых ужинах. Неплохой вечер перед тем, как лишиться ноги, запоздало подумал Лоренц. Верно, если б мне пообещали то же, я бы гулял полдюжины дней до самого жестокого забытья.
Проснулся он с первыми петухами. Тусклое осеннее солнце пробивалось сквозь потрёпанные шторы дальнего окна, все свечи были погашены. С одной стороны раздавался негромкий храп, с другой какой-то мужик тихо хрипел с каким-то присвистом. В стенку тихонько постучали. Лоренц сонно заморгал: вокруг не было ни души.
– Утра, – из-за угла высунулся Фрол, – меня пускать не хотели, сказали, будто вы спите, а вы вон, моргаете! Зайду? Дома тоска, сил нет!
Юноша усмехнулся и осторожно поднялся на кровати.
– Как нога ваша? – продолжил Фрол, присев рядом на кровать, – сам вижу, что паршиво. Но встаёте! Хорошо. Гулять ходите уже? Или сильно болеет?
– Встаю, – Лоренц кивнул на стоящую рядом трость, – а вот оруженосцу моему; помнишь оруженосца? Гулять пошёл напоследок – ему пообещали отхватить по самое бедро. Так что мне, право, не на что жаловаться, – он потрепал мальчишку по взъерошенным волосам, – скоро уже, верно, смогу и в гости к вам дойти. Пустишь меня?
Фрол засиял.
– Пущу конечно, Сиятельство! Юлек тоже рад будет! Он обещался сегодня тож зайти, кстати – я ему сказал, что вы уже встаёте, хоть и болеете. Не сказал, когда, после завтрака, наверное. Это я встаю рано, – он насупился обиженно, – и завтракаю с дворовыми, а он, бывает, до полудня проспит, дурак!
– Эй, эй, он устаёт, у него много дел, – отмахнулся Лоренц. – Передай ему, что приму в любое время. Разве что, если он придёт одновременно с Олафом, придётся ему подождать. Я должен присутствовать.
– Передам непременно, Сиятельство! – Фрол поклонился шутливо и, встав, подошёл поближе, с восторгом глядя на трость. – А кто делал? А можно потрогать? А…