– Давай посмотрим, Жан, – прошептал он, стоя на месте и моргая, пока глаза привыкали к темноте, – что я могу у тебя ещё найти, кроме этого фратейского ножа…
Кровать была неаккуратно застелена старым покрывалом, единственное прорубленное окошко закрывали связанные верёвкой ставни. На столе лежало несколько порядком оплавленных уже свечей. Лоренц медленно прошёл внутрь, сперва исследуя дорогу тростью, будто слепой. Ничего необычного в комнатке не было; с другой стороны, рассудил он, а что я ищу? Есть ли какие доказательства причастности выше, чем личное признание? Он подошёл к покосившемуся комоду: ни еды, ни хотя бы чашки на нём не было. Похоже, Юс держит помощников у себя в доме, распуская только на ночлег. Нижняя полка была завалена какими-то свёртками, тканью и старой бумагой.
– А ты у нас, похоже, образованный… – пробормотал Лоренц, присев перед комодом. – Не топил же ты этим… – листы были испещрены кривыми подобиями букв, словно человек, писавший их, только-только обучился грамоте. Рядом были неизвестные юноше символы – такие же неуверенные и кривые. Рядом с каждой буквой. Рядом с каждым словом.
– Так ты, паскуда, их язык учил… – ещё один листок, ещё один, ещё – все, как один, были изрисованы столбцами родных и чужих букв. Фратейской грамоты Лоренц не знал, но отчего-то в его сердце теплилась уверенность, что это именно их азбука. Раскопав бумаги, он коснулся пальцами чего-то холодного, твёрдого и тяжёлого.
Это была книга. Сдув с неё пыль и копоть, Лоренц осторожно открыл первую страницу. Она была исписана другой, уверенной рукой. Рядом с чернильными чужими и незнакомыми буквами были подписи углём на флоосском наречии.
– Миросотворение… – пробормотал он, водя пальцами по хрупким старым страницам. Могу ли я этого касаться? Могу ли впускать неверное знание в свою душу?.. подскажи мне, пожалуйста, подскажи!.. юноша поднял растерянный взгляд, и уткнулся глазами в знакомую бутыль в самом дальнем уголке комода. Колба была полна тёмной жидкости, на дне её виднелся порошок. Лоренц протянул руку – стекло было чуть тёплым, словно вокруг не было холодного зимнего воздуха. Откупорил, понюхал, и закашлял от непривычного горького тошнотворного запаха.
Он заткнул колбу тряпьём и огляделся. На полу около матраса лежала такая же, но пустая; на стенках её виднелись ещё капли, словно опустошили её совсем недавно. Запах от открытой всего на мгновенье бутыли уже вовсю витал в воздухе. Скривившись от неприятного осадка горечи на языке, Лоренц сунул колбу под покрывало – быть может, хоть так вонь перестанет идти в комнату?.. нащупав под матрасом какую-то горку, он бережно положил чужую книгу на пол и принялся раскапывать кучу тряпья. Под набитой соломой подстилкой были свёрнутая тёмная ткань. Развернув её, Лоренц с изумлением узнал рубаху, штаны и что-то вроде капюшона со свешивающейся от него тряпкой. Закрыть лицо?.. он силился вспомнить человека, что говорил с полукровкой; Жан это был или нет? Но воспоминания затмились последним днём, и ничего, кроме светлой косы и белых слепых глаз, вспомнить он уже не мог. Тот слепец обронил пустую колбу; и у мёртвого фратейца она тоже была при себе. Почему они уносили их с собой? Почему сейчас в доме есть и пустая, и полная? А запах, запах такой, будто она отравит половину деревни, ежели останется открытой на дороге! Мысли перескакивали с одного на другое, пытаясь хоть как-то сложить цельную картину из разрозненных лоскутов. Впереди ещё три дня, пытался успокоить себя Лоренц; хотя, с другой стороны, разве ж он не выполнил своего долга и не нашёл уже убийцу Олафа? Его тело и так передадут в Мерфос, и не идёт больше срока. Он в изнеможении закрыл лицо ладонями. Я же просто поехал с отрядом в лагерь. Я просто должен был повести своё войско в бой, получить первый шрам, вернуться назад и вновь повидаться с семьёй. Ресницы его намокли. Мне всего лишь семнадцать лет. За последние три дня я пережил столько бед и горечи, сколько не сосчитать за всё отрочество. Делал бы всё это отец, если б нога его была здорова, и он поехал бы сюда сам? Покидал ли он вовсе жену так надолго, пока она ждала первенца?..
– За что, Всесветный, за что мне это? – прошептал он, вытерев щёки. – Неужели моя несправедливость к Эберту заслуживает такого наказания? Или я и вовсе жил не свою жизнь, и должен отдать ему всё своё прошлое, чтоб ты перестал на меня гневаться? Я не верил, не верил, что ты решаешь всё сам; и посмотри, к чему это привело?..