Августина была так же бледна, что и её служка.
– Вы же говорили… – ошарашенно прошептала она, – говорили, что добежали до дома… что на вас напали…
Рослая закрыла лицо руками. Побледневшая девка задрожала всем телом, едва не теряя сознания.
– Простите, простите, госпожа, – забормотала она. – Я только о вашей таверне заботилась, мы же не можем её с кем попало делить, простите, простите!..
– И вы? Вы ж знали про всё? – обречённо спросила Августина у двух других девок. Рослая, всхлипнув, кивнула. – Что мне делать, Ваше Сиятельство?.. – госпожа беспомощно обернулась к Лоренцу. Тот вздохнул.
– Расскажите обо всём её родителям. Пусть они сами решают. Свободных мест ещё полно, – он грустно усмехнулся, махнув рукой в сторону пустующих виселиц. Бледная девка залилась слезами. – Я не участвовал в судах до этого. Смогу ли справедливо всё разрешить?
– Судить должен голова, – горячо зашептала Августина. – А у нас нет, нет никого, кроме вас сейчас. Ежели мы самосуд устроим, разве это будет справедливей?
– Я вам не голова, и никогда им не буду, – Лоренц покачал головой. – Меня ждёт Мерфос. А здесь, до тех пор, пока не прибудет городской наместник, пусть всё решает госпожа Марта. Она, по моему мнению, самый здесь образованный человек. Вы, Августина, тому свидетель, – он чуть поклонился. – Пусть она разрешит всё по справедливости. Может, потребует той же смерти, что и у… тесачок ведь ещё не выброшен? – горько усмехнулся он. – И не думай бежать, в зимней степи всё равно далеко не уйдёшь. Господа, – позвал он стоящих с Мартой караульных, – проводите красавицу!
Девке заломили руки за спину и повели в сторону управы. Августина, манерно высморкавшись в платочек, сгребла оставшихся своих работниц и направилась к пузатому мужику в тёмной одежде.
– Прошу прощения, если вы сочли это малодушным, – Лоренц подошёл к недовольной знахарке. – Вы живёте здесь куда дольше меня, и, я верю, сможете поступить по-справедливости. А я… мы… теперь уже точно сделали всё, – он уставился в землю. – И отбываем в лагерь.
– Кого вы пошлёте к нам на место старосты? – грустно спросила Марта, провожая взглядом пленённую Анну.
– Одну из своих сестёр. В городе им всё равно не грозит ничего, кроме удачного брака. Они хорошо образованны, начитанны и умны, – юноша улыбнулся. – И смогут верно передавать волю нашей семьи. А я сейчас… – он чуть запнулся и снова принялся разглядывать носки сапог. – Я сейчас, пожалуй, отдам распоряжение в храм, чтобы Олафа подготовили к перевозке, – тихо закончил он.
– Ох, ну точно же! – спохватилась Марта. – Вчерашний ваш молодчик очнулся. Не ходит, говорит еле-еле, но вот, выкарабкался. Навестите его? Сам-то он не доберётся до управы.
– Хорошая новость, – так же негромко отозвался Лоренц. – Пусть и запоздалая. Да, я зайду к вам. Спасибо тебе. А теперь ступай. Кажется, здесь делать уже нечего.
Толпа уже давно разошлась, остались только те самые дети из первых рядов, которые продолжали смотреть на тело и спорить о чём-то. Вот уж веселье, проворчал тихонько Лоренц. Его сёстры, пока были малы, даже и подумать не могли о том, чтоб сесть рядом с мертвецом; а эти дети вовсе непуганые. Неужели им мало рассказывают страшных сказок?
Монахи выполнили распоряжение быстро. На пригнанную телегу осторожно погрузили носилки, накрытые сероватым льном. От них несло сладостью и гнилью, и, как бы Лоренц ни хотел в последний раз взглянуть на своего верного слугу, сил поднять покрывало у него не было. Он снял с руки детский браслет и, не поднимая высоко полог, сунул его куда-то в складки тряпья под ним. Меч лежал в изголовье на тех же носилках.
У знахарского дома уже выстроились все оставшиеся люди с Мерфоса. Всего пятёрка солдат: у кого была перевязана рука, у кого ладони в так и не прошедших ожогах. Самые здоровые давно уже уехали обратно. Лоренц тронул незаметно следы от раны на шее и щеке. Они так и не затянулись, и больше всего он боялся того, что изуродованная кожа так и останется с ним до конца дней.
– Я уже как-то привык к этим матрасам, сложновато будет снова на землю ложиться, – проворчал Ким, разминая плечи. – Холод ещё такой. Нам, вестимо, надо с собой здешних знахарок брать.
– Если для сугреву, так там и без них девок полно, – хохотнул стоящий рядом воин с перевязанной правой ладонью. Олаф говорил про него. Пальцы отнимут, но жить будет… у Лоренца едва слёзы не выступили. Такое плёвое ранение, и навсегда оно прервёт человеческую судьбу! Разве сможет бывший солдат стать сапожником или пекарем? В мирной жизни их не ждут. Это — мой дом и моя семья, сказал когда-то его учитель. Мой дом, в котором точно не было неверного выбора. И семья, полная преданных людей, которые не могут и помыслить о подлости и измене.