Но Темпус находился именно здесь и сейчас, а не где-то далеко во владениях Вечности и Всеобщего Добра. Он потерял способность видеть всеобщее добро, если таковое и существовало, а от своей смертной души давным-давно отказался. Что же касается вечности - он сам ее телесное воплощение.
И когда, в конце концов, появилась Джихан, с ее тренированным гибким телом, тем не менее более женственным, чем тело любой смертной девушки, со слишком тонкой талией, слишком высокой грудью и слишком гладкими бедрами под чешуйчатыми доспехами, выкованными нечеловеческой рукой, Темпус был уже более чем готов быть просто тем, кто он есть, взвалив на нее последствия ее кокетства, ее игр и ее судьбы.
Джихан на расстояние вытянутой руки приблизилась к тресу, но тот отступил на шаг: животное вспомнило, как она скоблила его бока до тех пор, пока на крупе не оставалось волос.
Темпус соскользнул с коня, когда ее глубокий голос, хитрый и полный детского тщеславия, произнес:
- Ты хотел видеть меня, Темпус? Не могу представить, зачем. Я не приглашала тебя на свою свадьбу.
- Затем, - сказал он, делая шаг вперед, - что свадьбы не будет.
Рука Темпуса схватила ее руку, потянувшуюся к поясу маршала.
Они начали бороться, Темпусу удалось подсечь ногу девушки и повалить ее.
Это явилось сигналом.
Когда Джихан стала ругаться, бушевать, биться под ним среди головешек и кирпичей, Крит, Страт и Рэндал для ублажения богов начали бросать в костер мясо быков и лить в него масло, а Ишад принялась творить контрзаклинание, дабы снять свое заклятие.
Изнасиловать Пенорожденную оказалось делом непростым: она была такой же сильной, как Темпус, и почти столь же проворной.
Риддлер рассчитывал на взаимную страсть, которую они когда-то испытывали, и на игру в насилие, надеясь, что она обратит ее ярость в желание, а тело в инструмент, на котором он сыграл бы свою мелодию.
Нечто подобное и случилось, хотя Темпус точно не мог сказать, кто кого насиловал, когда они, полуголые, катались среди развалин, не обращая внимания на окружающих. Тем временем ведьма налагала заклятие, воины совершали древние ритуалы, а Рэндал, Тайзианский колдун, заправлял величественным жертвоприношением. Все это в целом, в конце концов, должно было освободить то, что находилось за дверью особняка Тасфалена.
Богу внутри Темпуса явно пришлась по вкусу игра в насилие с Джихан и сама Джихан: ноги Пенорожденной обвивали его таз, ее зубы крепко впились ему в шею, и девушка так потрудилась над его плотью, что Темпус был только рад присутствию бога внутри себя, который принял на себя всю тяжесть этого соития: маршал пропустил все, что происходило на противоположной стороне улицы. Фейерверк у него в голове, полыхнувший, когда бог, он сам, Джихан и ее отец слились воедино, оказался сродни столбу огня, поднявшемуся из особняка Тасфалена.
Темпусу потом рассказали, что, когда этот столб возник, двери и окна особняка сами собой распахнулись и нечто сказочное вылетело оттуда. Хлопая огромными птичьими крыльями, оно долго кружило в вышине над домом Тасфалена.
А потом все исчезло в дыму (его было слишком много, чтобы списать на окорока и амфоры с маслом); этот дым поднимался - или опускался - в трубу особняка Тасфалена, а свет, бивший из всех его окон, был отсветом пламени, бушевавшего внутри дома.
А внутри Темпуса полыхал свой пожар.
Джихан подходила ему во всех физических отношениях; когда они наконец расслабились и стали способны слышать что-то помимо своего дыхания и видеть что-то помимо своих душ, она прошептала, спрятав лицо в его шею:
- О, Риддлер, почему тебе потребовалось так много времени, чтобы прийти и взять меня? Как ты можешь так поступать со мной? И с Рэндалом?
- О Рэндале я позабочусь. Он поймет. Я хочу тебя, Джихан - хочу, чтобы ты была со мной. Я...
Трудно было говорить эти слова, но Темпус должен был сказать их, не только ради Рэндала, но и ради всех людей, доверившихся ему.
- Я... ты нужна мне, Джихан. Ты нужна всем нам. Пойдем со мной на север, на восток, куда угодно - ты увидишь мир, а не только его задницу.
- Но мой отец...
Глаза Пенорожденной зажглись красным огнем, похожим на тот, который наконец начал замечать Темпус в доме напротив.
- Разве он не отнесется с уважением к выбору своей дочери?
Руки Джихан обвили шею Темпуса с такой силой, что ни он, ни сама смерть не смогли бы разорвать их объятия, и вновь увлекли его в пучину страсти.
- Тогда, Риддлер, давай покажем Ему, что это действительно мой выбор.
Темпус не был уверен, что даже с помощью бога войны сможет так скоро снова показать свою силу. Но бог, да будет он благословлен, был так же ненасытен, как и Джихан, и, хотя Буревестник заворчал и начал в гневе сотрясать землю, из-за чего вскоре Темпус и Джихан катались в объятиях под струями дождя, загасившего огонь на алтаре и пламя в доме Тасфалена, отец Джихан запоздал с вмешательством.
Темпус добился Джихан, завоевал ее, и теперь даже Буревестник не в силах был заставить дочь переменить свой выбор. Решение было принято.
* * *
Зип не мог до конца поверить, в какой переплет попал, будучи вынужден заключить союз с людьми, имеющими все основания желать его смерти.
Ястребиные маски Джабала проводили его до бараков пасынков, чтобы ознакомить его с новым домом. Хорошо хоть, ему еще не обязательно было жить там - пока.
Смысл сделки, насколько понимал Зип, заключался в том, что он должен был возглавить какой-то несуразный союз, составленный из всех его мыслимых врагов, даже таких, о существовании которых он не догадывался. Одна из них, стерва по имени Ченая, обладавшая силой и ловкостью большими, чем половина наемников, слонявшихся по истертому плацу, ясно дала понять, что считает: этот противоестественный союз продержится долго только в том случае, если во главе его станет она.
В Санктуарии нет ничего проще лишиться головы, сказал ей тогда Зип, поклонившись подчеркнуто низко, словно говорил этим жестом, что девушка может обогнать его на пути в могилу в любое время, в любом месте.