– Прошу прощения, Ким, возьмите себя… – начала было сотрудница клиники.
– Письмо, – перебила ее Стоун. – Это чертово письмо о комиссии по УДО. Это же просто ошибка, правда?
Молчание на другом конце линии вызвало у Ким судорогу в животе. Где же этот успокоительный смешок, где теплые заверения, что это ошибка, которая никогда больше не повторится?
Детектив напряженно ждала.
– Лили?.. – позвала она, наконец, собеседницу.
– Это не ошибка, Ким.
Инспектор рухнула на стул, словно почувствовав толчок мини-землетрясения.
– Но как… то есть… почему?
– Ваши письма очень сильно повлияли на вашу мать, Ким. Я так рада, что вы наконец…
– Это не я! – простонала Стоун, пытаясь хоть что-то понять.
– Не вы… что?
– Это не я писала письма, Лили. Они не от меня.
Теперь в установившейся тишине витало замешательство.
– Но я же их читала! – изумилась медичка. – Вы писали о прощении, о втором шансе, о возможности начать все сначала…
Одна мысль о подобном вызвала у Стоун тошноту. Скорее ад превратится в ледяную пустыню, чем она произнесет подобные слова.
– Это писала не я, – повторила инспектор.
– Но они все были подписаны: «Твоя любящая дочь». Вы уверены, что…
– Уверена, – эхом отозвалась Ким.
– Ни одного? – В голосе Лили звучало сомнение.
Детектив чувствовала, что ее собеседница старается усвоить новую информацию.
– Ни одного! – рявкнула она.
– Но кто же…
– Я догадываюсь, кто, – ответила Ким, глядя на конверт, который принесла на работу.
И опять в ее кабинете повисла тишина.
– Лили? – позвала, наконец, Стоун, чтобы убедиться, что та все еще ее слушает.
– Я… я просто не знаю, что сказать.
Стоун слышала, что голос медички полон сомнений. Она затрясла головой, понимая, что ей придется убедить эту женщину, что письма писала не она.
– Лили, мы общаемся с вами уже много лет. Вы хоть раз слышали от меня слова «прощение» или «возможность начать все сначала»?
– Ну-у-у-у… нет, но я подумала, что, может быть, вы в своей жизни пришли к выводу…
– Не приходила, – резко ответила инспектор.
Ладно, успокоила она себя. Это не ошибка, и ее мать действительно будет на комиссии по УДО. План А провалился. Пора переходить к плану Б: как все это можно остановить.
– Как вы могли позволить произойти всему этому, Лили? – спросила Ким обвиняющим голосом. – И почему с вами не посоветовались?
Вновь наступившая тишина сказала ей о том, что сейчас она услышит что-то очень неприятное.
– Со мной советовались, Ким. И я от всего сердца одобрила ее освобождение, – ответила, наконец, Лили.
Стоун оглянулась в поисках руки, которая только что дала ей пощечину.
– Вы сделали… что?
– Она созрела, Ким. Я была одной из тех, кто ухаживал за ней на протяжении более чем двадцати лет. Она заслужила провести последние годы…
– Она заслужила быть сваренной заживо за то, что сделала, но, полагаю, у нас с вами разные понятия о справедливости, – заявила Стоун с горечью в голосе.
Почему-то согласие Лили сильно ее обидело. Несмотря на то, что они никогда не встречались, Ким рассчитывала, что в какой-то степени эта женщина – ее союзник, что она понимает ее мать так же, как она сама. Что Лили на ее стороне.
– Почему, черт побери, меня не поставили в известность об этом? – задала инспектор новый вопрос.
– Но в ее деле есть письменное распоряжение, в котором говорится о том, что вас надо информировать лишь в случае ее смерти. Вы же сами требовали…
– Я сама знаю, что требовала, – прервала ее Ким. – Но, как мне кажется, то, что вы одобрили ее освобождение, заслуживает хотя бы одного телефонного звонка.
Детектив никак не могла решить, кто из них двоих лишился разума.
– Ким, если вы только сами приедете и посмотрите… – попыталась убедить ее Лили.
– Мне пора, – сказала инспектор и разъединилась.
Они и так уже говорили значительно дольше, чем обычно, когда Стоун звонила, чтобы убедиться, что ее сука-мамаша все еще находится под охраной. Ким покачала головой. Она не могла представить себе свою мать выходящей из заключения.
Неожиданно мир вокруг нее изменился. Он перестал быть тем местом, которое она хорошо понимала. Вокруг нее возникла чужая земля с совершенно другим пейзажем.
И Ким знала, что все это заслуга одной женщины.
Она сунула руку в рюкзак и, вытащив конверт, принялась вертеть его в руках, ненавидя ум женщины, которая написала это письмо. Алекс знала, что теперь она никак не сможет его проигнорировать.