Наконец сдавленные рыдания стихли.
— Реднор, ты можешь меня выслушать? — тихо спросил Филипп.
Кейн вытер лицо краем одежды.
— Да. Со мной все в порядке.
— Честер и Херефорд вновь хотят пошалить. Я говорю…
— Побереги силы. Мне все известно, а то, чего не знаю, мне скоро расскажут.
— Ты видел их?
— Я еще с лошади не слез, как они оказались рядом.
— Сделай все, чтобы остановить их. Если у тебя не получится, я выдам их. Ждать времени нет. Нельзя, чтобы вспыхнула война. Кейн… — Филипп помедлил. — Я понимаю, мне не следует этого говорить, но твой тесть тоже не безгрешен.
— Чушь. Пемброку нет дела до Стефана или Генриха. Он трясется только за собственную шкуру.
— И за свой кошелек. Ты ведь знаешь, что сестра Честера вышла замуж за брата Пемброка. Да будет мир между этими домами! Пемброк — тоже дядя Фиц-Ричарда. Если из-за собственной глупости Честер лишится своих владений, кому они достанутся, как не Пемброку?
— Но Стефан не такой глупец… — Реднор вздохнул. — Впрочем, кто знает, насколько глуп Стефан. Но вот королева Мод не допустит ничего подобного.
— Мне тоже так казалось, но Пемброк не может или не хочет понять, насколько сильна Мод. Он уверен, что сможет влиять на Стефана. Кейн, прости меня, но ты не должен позволить, чтобы Пемброк управлял тобою через свою дочь.
Глаза Реднора вспыхнули от гнева.
— Нет, Филипп, — резко ответил Кейн, — я в это не верю. Если уж Пемброк проглядел Мод, то, как он может надеяться, что эта девочка, почти ребенок, будет по его указке вертеть мной?
— Я все понимаю, — хмурясь, ответил Филипп, — но посмотри, что творится. Стоило тебе подписать брачный договор, как Пемброк стал донимать Честера рассказами о том, как дурно обращаются с Фиц-Ричардом Стефан и Мод. А это все вранье — обращаются с ним хорошо, только глаз с него не спускают. Клянусь, именно Пемброк надоумил Матильду отправить сюда Генриха. А ведь перед отъездом она поклялась моему отцу, что ничего не будет предпринимать до тех пор, пока у них не появится реальный шанс добиться успеха. Отцу достоверно известно, что Пемброк посылал людей к Матильде. К сожалению, он не может ни доказать, ни обратить на это внимание Генриха. Наших гонцов к нему и близко не подпускают. Мы даже не знаем, получил он наши письма или нет, и, честно говоря, о некоторых вещах писать в них мы просто опасаемся.
— Но что же такого мог наговорить Пемброк Матильде, если она решилась нарушить клятву?
— Возможно, он пообещал оказать Генриху поддержку. Не исключено, что он то же самое сказал и о тебе, ведь ты женишься на его дочери. Кейн, не спорь со мной, пожалуйста! Это всего лишь мои предположения. Вот что действительно серьезно, так это то, что мой отец окончательно решил не помогать Генриху. Как ни горько признавать, но мятеж сейчас просто невозможен. Стефана на этот раз нам не победить. Однако, как бы то ни было, кое-какую пользу от приезда Генриха мы получить можем. Поскольку очень немногим известно, как мало у него денег и поддержки, возможно, удастся воспользоваться этим, чтобы добиться от короля еще одного подтверждения того, что Анжуец — его преемник. А вот это уже будет твоей работой, Реднор.
— Нет! Я врать и изворачиваться не люблю. Хочешь — могу сказать об этом на совете, но Стефана дурачить я не стану! — резко ответил Кейн.
— А кому нравится врать? Из-за этого существа в короне, которого язык не поворачивается назвать королем или хотя бы мужчиной, и мой отец, и мой брат, и мои друзья — все отвернулись от меня. Неужели я умру, и никто так и не согреет меня напоследок теплым взглядом или ласковым словом? А ведь я проливал за этих людей кровь! Кроме тебя, у меня больше никого не осталось, хотя я тебе ничего не рассказывал о нашем с отцом замысле.
— Филипп, мне все известно. Я знаю, что ты присягнул Стефану и брал у него деньги, потому что так захотел отец, которому ты был нужен при дворе. Но Уильям уже здесь, и он прекрасно справится со всеми поручениями твоего отца. Пойми, Филипп: вся эта ложь слишком тяжела для твоего сердца. Никакие великие планы не стоят таких мучений!