Леа молчала. Мама оказалась совершенно права, и теперь Реднор вправе думать, что она начисто лишена стыда. Кейн, тем временем, пребывал в совершенном недоумении. Разумеется, скромность девушкам к лицу, хотя сейчас ему пришло в голову, что избыток невинности — вещь тоже очень вредная. Кое-что родители все-таки должны были ей объяснить. Теперь он начал понимать, какой ужас невольно вселил в собственную жену! Леа убрала ладошку с его щеки.
— Леа, нет никакого греха в том, чтобы любить своего мужа, — спокойно ответил на застывший в ее глазах страх.
— Да, но…— еще больше смутилась Леа.
— Тебе мать рассказывала хоть что-то о замужестве?
Кейн даже не представлял, как ему повезло, что у Эдвины не было разговора с дочерью на эту тему. Иначе бы Леа возненавидела постель и телесную любовь так же, как и ее мать.
— Она говорила, что я должна слушаться мужа, и он вправе делать со мной все, что ему угодно. Милорд, я плохо себя вела, мне нельзя было говорить с вами в таком тоне. Обращаться со мною как вы сочтете нужным — ваше право! А я не должна вешаться вам на шею. Еще она говорила…
— Довольно. Но она ни слова не сказала тебе о… том, что я сделал с тобой? — Кейну было нелегко выговаривать слова.
— Ну что вы! Конечно же, нет! — воскликнула Леа.
— Так люди делают, чтобы у них появились дети. — Кейну и в голову не могло бы прийти, что ему придется объяснять собственной жене в их первую брачную ночь такие простые вещи.
— Это я знала. Еще раз простите меня! — поспешно сказала Леа.
— Тут не за что извиняться. Я был слишком груб с тобой, — голос его дрогнул, и Реднор нежно прижал к себе худенькое дрожащее существо, к которому его тянуло все сильнее и сильнее. — Ну и что мне теперь делать? — ласково спросил он. — Подождать? Но, пойми… это очень тяжело для меня.
Она с легкостью могла избежать повторения утренней сцены. Все, что ей требовалось сделать, — это чуть-чуть приврать: Она повернулась к Реднору. Его глаза горели огнем даже при том бедном свете, что проникал в спальню из узеньких окон. Она уже собралась, было отказаться, но слова застряли у нее в горле.
— Будьте поласковее со мной, — только прошептала она.
И он взял ее, и это было слаще меда, ведь его жена оказалась искренне любящей и вместе с тем покорной его желаниям. Ее волосы хранили запах луговых трав, совсем таких, как в том поле, куда в детстве любил убегать Кейн от гнева отца; ее тело дышало свежестью, словно напоенное солнцем и росой яблоко; простыни издавали еле уловимый запах лаванды. Он попытался, было приласкать ее, хотел показать ей, как слушать свое тело и получать удовольствие от близости, но прикосновение к нежной коже настолько воспламенило его плоть, что разум отказался внимать доводам рассудка. Кейн сгреб это податливое тело в охапку и резко овладел женой. Ему сейчас больше ничего не хотелось, как только слиться плотью.
Леа не стонала, не сопротивлялась, не вырывалась, но из-под ее опущенных ресниц лились слезы, а дыхание прерывалось мучительными всхлипываниями. Ей было еще немного больно, но плакала она из-за другого: в какое-то мгновение она почувствовала, что скоро она не сможет обходиться без этих грубоватых, но таких неистово-страстных ласк. Ей вдруг стало невыносимо страшно. Ведь если она надоест своему мужу, то он отдаст свою любовь и этот пылкий жар какой-то другой женщине, той, которая опытнее и искуснее, которая сумеет приветить Кейна и отнять его у Леа. Отголосок этого страха заставил Леа податься вперед и теснее прижаться к огненному телу мужа. Леа не могла обнять его — ее руки были плотно прижаты к телу могучим объятием Кейна, он словно тисками одной рукой зажал ее тело. Но тут же обрывок другой мысли сдавил ее горло удавкой: еще страшнее, если муж узнает о ее похоти, и тогда уже точно оставит ее! Однако по-настоящему испугаться этой мысли она уже не успела — ее тело залила горячая волна истомы. Леа выгнулась дугой, и из ее горла вырвался томительный стон. Тело Реднора еще несколько раз конвульсивно дернулось и на миг замерло, обрушившись на нее всей тяжестью. Леа ничего не чувствовала, кроме какого-то дикого упоения.
Потом, когда он в изнеможении рухнул рядом, она притянула к себе его голову и осыпала поцелуями его лицо.
— Прости меня, — ласково пробормотал Кейн, — я старался быть нежным, но все равно сделал тебе больно.
Леа действительно было больно, и даже очень, но теперь это ее совершенно не волновало. Она взяла в ладони его лицо и поцеловала в закрытые глаза. Он почти засыпал, и она прижала его голову к своей груди. Она простила ему все за столь сладостное ощущение гармонии, близости и власти над ним.