Василиса тоже так считала. Ей судить было можно, как никому другому, зная его с малых лет. Ивар был обогрет солнцем. Яркие медные волосы вились в коротких прядях, короткие усы под прямым носом. Тонкие губы, что приветственно и тепло улыбались ей…
Тяжелым вздохом Василиса отвела глаза от его лица, прикусывая свои обветренные уста.
— Нельзя мне ничего говорить толком. Отца только расстрою, если придут отчитывать меня?
— А Семён не пойдет? Угрожал же.
Василиса не ответила, только больше натягивала платок на лоб.
— Пусть идет. Одним наказанием больше, другим меньше, - выдохнула с тяжестью девушка.
— Остап как знахарь хороший, но отец…
— С благими намерениями его наказания идут. Воспитание для него было синонимом ежовых рукавиц, — ему тоже тяжело, двух дочерей тянуть, двор… И дело это древнее.
Хотя и знала Василиса, что неправа. Знала, от этого и в душе будто пусто становилось от своих же слов. Но как иначе? Защищать отца — значит защищать семью. Она никогда не серчала на него, не прилюдно. Даже в думах ругала себя, стоит обронить дурную мысль в сторону баюшки. Судьба его незавидная, да и пропажа жены отобрала последние радости, а слухи, что ползли после — сделали открытое некогда сердце совсем черствым. Даже к своим дочерям.
— Как знать, как знать…
— А тебе самому о воспитании не пора ли задуматься?
— От чего же? — Ивар замедлил шаг, потупив взгляд. Широкие плечи опустились и он заговорчески нагнулся к ее лицу, от того, что был выше едва ли не на полторы головы.
— Человек ты нынче почти женатый. Глядишь, через год сам отцом станешь. Не ревностно твоей избраннице знать, что ходишь со мной? Или с другими?
Молчание. Слова застыли между ними, будто выросла стена. На миг стало неприятно от своих же резких высказываний, хотя чего ему обижаться? Девушки вокруг него часто вились.
Губы юноши растянулись, и Ивар пожал плечами, потупив глаза, смотря на влажную траву под ним, где утопали его дорогие сапоги, чавкая в земле.
— Не ревностно.
Коротко ответил тот и снова начал идти по площади, будто он был хозяином, легкой поступью перешагивая тонкие лужи, но не так быстро, как мог бы - ждал Василису, пока та нагонит.
— Не злится Гордея при твоем имени. И нечего ей. Всякий знает, судьба уже уготована нам счастливая. И ужин у нас намечается сегодня семейный.
Небо стало чище, облака рассеивались, и в воздухе появлялось тепло, однако усталость снова наваливалась на ее плечи и давила спину. То ли от страха пережитого, то ли от недавно появившейся слабости из-за утренней тяжелой работы, но тело требовало отдыха. Не как хворь, часом? Перед глазами всплыл образ Семена и капельки крови из треснувшей губы, а может, из десен так выступило? Было не разглядеть.
— Люди болеют все чаще, — начала увереннее Василиса.
— Люди всегда болеют, — отозвался Ивар, снова усмехнувшись, перетирая волоски усов между пальцами, — а чего не вылечишь? Ты же у нас знахарка на все руки. Травы молишь, заговоры шепчешь, и люди встают. В пляс тут же, как этот… Велемир. Вот ты над ним что-то почитала, и всё… С радости так встал, болей больше нет, что и ногу подвернул от пляски. — Веселил речами юноша.
Василиса усмехнулась впервые за день, озаряя бледное лицо растянутой улыбкою. Было смешно слышать описание ее работы от далекого от знахарства человека. Ивар заметил, как она не прячет улыбки, и хитро прищурился. Хорош собой, думает, не иначе.
— В этот раз что-то серьезнее. И люди шепчутся между рядами.
— Именно там и рождаются слухи. Нечего им говорить много. Всё как и всегда. Не замечал, чтобы кто-то на здоровье больше обычного жаловался. — Говорил Ивар быстро, мягко, будто стекал мед с уст, голос был приятного оттенка звука, хотелось слушать и слушать. — Мой отец все еще ни слова не проронил с тех пор, как вы с Остапом всю болезнь из тела прогнали. А он всегда… как дождь — локоть болит, аль голова. Но никогда — ноги. Чаще людям нужно к вам ходить, и мнение бы изменилось. О тебе точно.