— Чего ходишь без дела? Перетерла все цветы? Вычистила? — Глуховатый тон заставил его прокашляться, и голос стал тверже.
— Еще нет, только купила, — Василиса выпрямилась, сложив руки на поясе, — я белену черную нашла, — решив, что ему это будет важно, Василиса невзначай бросила интересующую его тему.
— А чего тогда воздух сотрясаешь своей беготнёй? Давно пора делом заняться!
Его темные глаза очертили стол перед собой, куда он скинул мешок с новыми травами, едва выгибая натужную спину.
Тяжело садясь на лавку, Остап прошипел через сжатые зубы и потер колено, явно не интересующийся новостями.
Поджав искусанные губы, Василиса едва кивнула. Неприятно разлился жар внутри и будто сразу остыл, как воск, приобретая некрасивую твердую форму, колющую где-то в районе сердца. Она подумала, что находка редкого растения станет причиной небольшой, но хоть скупой похвалы, однако то, что она надумала себе, не резонировало с действительностью. Сама виновата, видно.
«Слишком много надумываешь», — если бы она сказала напрямую, чего хотела, он бы так и ответил, как говорил постоянно, если дело касалось старшей дочери.
Спрятав обиженный взгляд, Василиса повернулась в сторону своей комнатки. Из-за угла вышла Есения. Лицо ее озарилось при виде батюшки. Играли на румяных щеках солнечные блики от надетых украшений, что обрамляли теперь ее лоб и свисали бусинами с мочек. И серые глаза вмиг стали ярче и краше, отражая тепло и свет.
Есения слышала их короткий диалог. Кинула взгляд и едва коснулась своей рукой пальцев сестры, пожимая плечами, будто стараясь приободрить. Не став боле медлить и испытывать и без того короткое терпение отца, Есения закружилась на у печи, срывая легкий платок со вчерашних пирогов, едва подгоревших, и кувшина, наполненный коровьем молоком.
— Голодный, вот и злится на весь свет. Я сама его накормлю, ступай, — шепнула Есения, все также растягиваясь доброй улыбкой.
Сколько раз они с сестрой сидели и обсуждали непростой нрав отца, пока он уходил в поля или спал за стенкой? Не сосчитать. Иногда, пока плели пряжу, обговаривали одну и ту же ситуацию и ранящие слова по несколько вечеров, все так же приходя к одним выводам и доводам. Но почему-то от теплоты сестринских слов становилось куда теплее. И неважно порой было, о чем говорить и чьи кости перемывать, главное — с нужным человеком.
В комнате Василиса раскрыла оконные ставни, пропуская свежий воздух в небольшое темное пространство. В это время солнце не касалось ее подоконника, к вечеру кинет длинные тени и рыжий согретый свет, освещая самые темные уголки. Хотя тепла в воздухе дома не ощущалось, на улице было душнее. Видимо, гроза снова надвигается.
Зажигая фитилек, Василиса тяжело вздохнула, думая над тем, что было сегодня. Неудачный день. Бывало и лучше, особенно когда она не выходила к людям, сидела где-то в поле, в лесу или во дворе, подкидывая курам зачерствевшие корки хлеба.
И давно ли люди стали такими злыми? Порой смотришь — в глазах темень, и теперь не различишь: от хвори или от боязни так чернеет взгляд.
Тяжело вздыхая, Василиса случайно потушила разгорающийся огонек на свече. Дымок растаял в воздухе и едкостью ударил в нос.
— Больно мне нужно!
Внезапно для себя сорвалось с ее губ. Неугомонная злоба все еще тлела, будто от темными углями распространяя послевкусие горечи от обиды и холода. Казалось, чем ближе праздник — тем больше в ней взывает тоска и грусть, перекатывалась в злость то к миру, то к себе. За слабость, за черствые слова. Как она не нашла в себе силы на площади? Стояла, как рыба без воды, а стоило бы обронить хоть что-то, кроме жалких вздохов! Хотелось бы вернуться, да ответить Семену колко и по-делу, чтоб поделом было и не лез больше.
Глаза снова защипало, и от этого будто нервы тянуло вверх, выдирая из нее последнее оставшееся терпение.
— Дура!
В одиночестве, где только тень от солнца была свидетелем ее душевных терзаний, она могла выплакаться, пока никто не видел.
Не будь Ивара рядом, что она бы сделала? Может, и ответила бы! А чего? Чего может обычная травница ответить купцу? Выпорют ее и толк? Что с ней станется? А в будущем, когда Ивар примет Гордею в свой дом? Когда они заживут припеваючи — тогда и не останется друга рядом и хоть небольшой защиты.. Кто же репутацию испортит, водясь, будучи женатым, с окаянной? И отец никак не скажет хоть доброго словечка — не речей благородных и восхваляющих, а хоть теплый взгляд не бросит — иначе она заметила бы, и было бы достаточно.