Слезы обжигали щеки, и Василиса прикусывала алеющие губы до момента, пока не закололо под зубами. Уж лучше так, чем выть на весь дом.
Пальцы переплетали стебельки, аккуратно обрывали у основания, мусор выбрасывая в корзинку, а со случайно попавшими слизняками или червячками оставляла на листьях на подоконнике, пока она размазывала слезы по бледному лицу, пытаясь утереться плечом.
Песнь заговоров нарушалась всхлипами. Всхлип забрал оставшийся кислород из легких, она задерживала дыхание, думая, что кто-то идет. Не хотелось, чтобы кто-то видел ее такой, иначе точно расплачется, не сдерживаясь, как и было недавно. В тепле сестринских рук, уткнувшись в платок Есении, бесшумно рыдала весь вечер, а наутро получила нагоняй, за то что не перемолола пучок подорожника и не приготовила для мази сметаны.
Приговаривая сухими губами заговоры, девушка так и осталась на месте — сидя у окна. Чуть сгорбленная фигура застыла, волосы упали на щеки из-под платка, завиваясь волной у самого уха, где поблескивали маленькие, едва заметные медные серёжки.
Раньше, когда работы было много, батюшка сам приходил и помогал, показывал и многое рассказывал, сейчас же приходилось самой читать старые дневники, что были сродни сокровищам их рода. Василиса сама не ведала, откуда предтечи были обучены грамоте, но и её матушка успела обучить.
За год до несчастья, кинувшего тень на их дом, Василиса впервые заварила лечебную настойку из зверобоя, прочитав рецепт со старых книг.
Касаясь серьги измазанным в соке трав пальцем, её мысленно отбросило в тот теплый майский день.
Она запомнила тот день, будто он был вчера. С запахом ручья, который витал в дуновении ветра. С ароматом срезанных стеблей крапивы. С маминым теплом и мягким голосом, запевающим над росистой травой.
Как горели глаза, искрясь медовым светом на солнце, когда из уст выходили нужные слова, переплетаясь в “лечебнуб” песню, что приговаривала матушка, пока в руке под определенный ритм стирались сухие соцветия в ступке. Легкие материнские поцелуи все еще будто горели на веснушчатых щеках, обдавая сердце теплом, как касание горячего воска, едва не опаляющее легкие.
Пелена размывала руки перед собой. Пока Василиса не проронила новые слезы, как послышался голос отца за дверью. Ветер, пробравшийся в темную комнату слегка толкнул дверцу и звуки стали слышны отчетливее.
Манера говора Остапа была такой тяжелой и громкой, что Василиса иногда вздрагивала от неожиданности. Но сейчас его слова только резали по живому без ножа, слова веяли тревогой:
— Скот мрет, смотри за Хонькой, чтобы в молоке крови не было и чтобы ела отдельно! Привяжем у забора с той стороны поля, пусть одна пасётся. Нечего ей!
— А телёнок её? Тоже начал хворать, не пьёт уже какой день. На солнце не выходит. Жалко же, — намного тише ответила Есения. Голос стих, слова дополнились, но Василиса уже не слышала из-за завывающего за окном ветра.
— И его вытащи, пусть через силу, но росистую траву пожует. Живой воды напьется и посмотрим, что далече ему предстоит. Под солнцем, может, полегчает, свежий воздух ему нужен. Слабым родился. Авось, до осени хоть доживет.
Последние слоги осипли, и Остап сжал губы, из-под тяжелых бровей глядя на младшую дочку. Жалко ему было животинку, сам же помогал разродиться Хоньке в апрельскую снежную ночь.
— Василисе скажи, чтоб к Енифее сходила, забыл я про нее, вчера не пришел, а она ждет, и дети ее мне напоминают. Пусть от моего имени извинится и настойку оставит. Основа есть, заварит там же.
Резко послышались поспешные шаги в спальню Василисы. Утирая щеки перепачканными пальцами, она выпрямилась, сильнее отвернувшись к окну, сжимая тонкие стебли на столе, от чего сушеные травы разломились пополам.
Звон бусин, ударяющихся друг о друга, возвестил, что в комнате она не одна. Вбирая воздуха в грудь, Есения звонким голоском проговорила то же самое, что велел отец, едва ли не слово в слово. Василиса кивнула, но пока не оборачивалась, делая вид, что слишком занята.
Постояв еще мгновение без внимания, Есения внезапно затихла.
«Ушла», — подумалось Василисе. Девушка терла костяшкой указательного пальца уголок века, выдыхая через рот из-за забитого слезами носа.
Свеча догорала. Воск плавился на дне блюдца, отражая заплаканное лицо Василисы. Ветер колыхал пламя, и пусть света было не так много, она не жаловалась, лишь прищурилась.
Подбирая со стола небольшой ножичек, на лезвии которого остался сок от срезанных утренних стеблей, девушка отсекла им часть бечевы и связала между собой пучки нескольких соцветий, чтобы позже повесить у печи. Пусть сохнет.