Оборачиваясь назад, Василиса резко вскрикнула.
Есения глядела из-за ее плеча на действо с серьезно выраженным интересом, будто запоминала, что за чем следует.
— Ты чего? — она сама отскочила на шаг от крика, прикрыв уши, — рассудок так потерять недолго… и слух! Чего вопишь? С дубу рухнула?
— Чего крадешься?!
—Я тут стояла все время. Думала подойти, а ты плачешь, вот и жду…
— Когда я испугаюсь?
— Когда ты успокоишься! Чего реветь? Обидел кто? — Есения изменилась в лице и больше не препиралась, увидев блестящие дорожки в уголках глаз и смазанные зеленые разводы на щеках, — давай помогу? Это из-за Сирин? Или батюшкины слова так ранили? Ты не серчай, он же такой у нас!
Василиса, изначально съежившаяся, начала расслабляться, позволяя Есении подойти ближе. От каждого действия раздавались глухие звуки бусин, и как она не заметила ее присутствия? И дыхания за плечом? Неужто так сильно погрязла в собственных думах, что напрочь ушла от звуков реальности? Есения никогда не умела вести себя тихо, куда не ступила бы ее нога — с ней всюду следовал шум.
Шум праздника. Или шум сродни трещотки. Или же громкого девичьего смеха. Который звучал нынче через каждое слово, произнесенное с трудом из-за сбивчивого дыхания. Что за не выросший ребенок? В ее годы Василиса давно приняла обязанности быть «старшей» — старшей по дому, по уходу за детьми. Она взвалила на себя обязанности взрослого еще тогда, когда дети ее возраста тайком сбегали к речке, а она во всю перемалывала травы и несла ответственность за каждый настой и мази, что создавала своими руками.
От сравнения становилось тяжко. И стыдно.
Нет, пусть уж Есения вдоволь нагуляется перед семейной трудной жизнью. Василиса никогда бы не хотела, чтобы сестра прошла тот же нелегкий путь, что и она.
Василиса за эти годы видала и хвори разные, и смерти, и отчаяние, какое сеялось в глазах людей, если знахари сообщали, что и природа с своими дарами бессильна.
«С прожитыми годами сердце черствеет», — людские тела не понять, никогда не знаешь, сколько сможет выдержать тело? Когда рождалось дите, люди всегда желают долгих лет жизни.
А сколько нажелали лет Василисе, раз она смогла избежать смерти в том лесу?
Отстраненные глаза девушки не выдавали ничего, пока Есения стирала с лица небольшие разводы от слез. Вскоре и она умолкла, пока взгляд не коснулся белены.
— Какой красивый, вот бы его в веночек вплести!
Василиса подняла голову, мгновение смотрела сквозь ее фигуру, и лишь сестрица поднесла бутон к лицу, Василиса опомнилась.
— Брось! Не трогай!
От громкого возгласа плечи Есении дрогнули, и цветок тут же упал с ее рук на стол.
— Никогда не трогай мои травы!
— Я же просто взяла, красивый, вот и поглядеть захотелось, — она подняла взгляд на нее из-под густых ресниц и надула губы, как провинившийся ребенок, осев на лавку позади, — это кому ты такой подарок оставить решила?
— Боли листьями снимаю. Попросили меня, вот и нашла сегодня. Ночью работать буду.
Есения потупила глаза и приподняла очи, снова смотря наивно своими большими глазами, как щенок в их дворе. Уродилась же.
***
Василиса пришла к Енифее ближе к вечеру. Двор встретил ее тишиной, только старый кот, разлегшись на дровах у бани поднял глаз, дернув ухом. Видно, дома никого, кроме Енифеи и не было. Серые тучи вновь заслонили светлое закатное небо и не пропускали света, от чего в доме тоже было темно.
Будто на их княжество опустился сумрачный туман - все растворялось в сумерках, нагоняя и без того в холодные весенние дни тоску. Василиса тихо прошла вглубь комнат, белая печка все еще дышала жаром, согревая воздух в помещении. Пригладив платок на волосах, Василиса медленно стянула черную ткань с головы, давая прядям немного распушиться. Раскрыв скрипучую дверцу, она громко оповестила о своем присутствии:
— Есть кто? Я настойку принесла для Енифеи. От Остапа!
Тишина.
Не было слышно даже ребяческого клича, который сопровождал почти весь путь от ее дома до дома старухи. Василиса пошла дальше, вдыхая запах кисло-сладкий, похожий на что-то чужое, неприродное. Видно молоко закисло? Кто ведает… хотелось бы верить.
Идя по скрипучему полу, девушка прошла глубже встала перед тяжелой тканью, разделяющей комнату и приподняла глаза.
Расшитый гобелен алыми цветами приковывал невольно взгляд, заставляя рассматривать тонкую работу мастерицы своими деталями. Среди темной комнаты вшитые нити будто сверкали, притягивали, заставляя смиренно притаить вздох, давая себя рассмотреть. Расцветающими алыми бутонами была заполнена добрая половина полотна, будто налитые кровью алые цветы «дышали», выделялись на черном фоне. По бокам тянулись золотые лески, будто искрясь в этом мраке. Мелкие красноватые бусины, спускающиеся по леске с краев, играли с редким светом свечей. Черными нитями выводились стебли, пропитанные будто живой водой, прямиком из края гобелена, где сложные узоры сплетались в старательно введенные слова-обереги и защитные знаки. Такое множество, что один знак начинал перекрывать другой. Где-то они путались. Едва можно было разобрать одно от другого.