«Чудная совсем… рассудка лишилась поди?»
Прислушиваясь к тиши, Василиса посмотрела в сторону окна, где собирались тучи, похолодало. Хотелось вернуться домой до дождя, да видно не выйдет, настойка еще греется в печи. Стоя на уставших ногах, девушка тяжело вздохнула — первый громкий звук с тех пор, как старуха призвала молчать. И когда прошли минуты и внимание девушки унеслось в свою комнатку с не растертым травам и будущему ужину Ивара, послышался вой, так громко, будто у самого уха обогрели дыханием и раскрыли пасть волки, издавая свой возглас навстречу черноте неба.
— Из дому сегодня ночью не выходи… если кто постучит, не отворяй дверей. Имя свое услышишь, не верь… не всяк человек. кто говорить умеет. Не всем дано их слышать. А видеть и подавно.
Тихо проговорила старуха, едва улыбаясь, когда глаза начали слезиться.
— Сложная дорога предстоит тебе домой, Василиса…
***
Вскоре Василиса вернулась, промокшая насквозь. Дождь стекал по спине ручьем, холодя кожу. Пришлось задержаться у Енифеи, пока она отпивала отвар по ложечке, пока он сам разогрелся. К тому времени на глиняных дорогах расплывались ручьи и впадали в лужи. Вытирая промокшим платком лицо, Василиса заметила, что белены на столе не было. Ни в пучках, ни в мешке, даже под столом — канула и все. Было холодно, но не от завывающего ветра и ледяного дождя — в душе колыхалось порванными нитями и щекотало, навевая неприятное послевкусие от мыслей, что использовать ядовитый цветок могла Есения.
В доме ее тоже не было. Комната пустовала, только украшения рассыпались на постели, будто впопыхах она искала нужную побрякушку. Мятые рубахи и моток нитей на столе, в остальном все чисто. Куда могла запропаститься сестра в такую непогоду? На улице стояла темень и даже щенок на привязи не вылезал из своей будки. Люди в такое время страшаться и в окна выглядывать, а дома и ее нет, не случилось бы чего…
Василиса прошла по коридору, тихо отворив двери в комнате отца, предварительно постучав.
— Проходи, — голос его был тихим, и внимание сосредоточено на своих руках.
Она обернулась, встречаясь с уставшим взглядом Остапа. Один его глаз сильно помутнел, и вокруг кожа припухла. Подрался поди? В таком возрасте? Но спрашивать она не стала, однако засмотрелась слишком долго, от чего отец сильнее сгорбился над деревом и отвернул голову в сторону окна.
— Где Есения? В доме ее не нашла, ушла куда?
— К Гордее отправилась, та ее еще с утра ждала. Видно к ужину готовятся, вот и Есению с собой в помощь взяла.
Василиса скривила полные губы, чуть прикусив в поднявшейся злости. Гордея и так, и сяк — это имя звучало в ее окружении все чаще и всегда от разных людей. Столько эмоций вызывало лишь одно слово и всегда не самые приятные. Гордея была капризной и неприглядной девицей, сколько себя помнила, еще в детские годы задирала нос. Бросалась серебренниками, скупала дорогие товары, красовалась перед всем людом, нося заморские шелка и украшения, даже идя врозь правилам приличия, которые также трактовали девушкам ее статуса вести себя чуть скромнее.
Василиса не сочувствовала ей, когда Гордея угодила в яму и разодрала себе всю ногу. Тогда Остап занимался ее лечением, там же купчиха и увидела Есению и тут же, как окрепла, взяла с собой, хотя и няни пытались отговаривать ее связываться со знахарскими дочерьми, Гордее было все равно. Ей нравилось получать внимание от всех, а восхищенные и жадные взгляды от детей, которые были из семей, чьим обедом могла быть только корка да вода за целый день, стоили дорого. От чего-то Есения стала ее подружкою, как она сама хотела верить, а на деле бегала с поручениями глупой купеческой дочери.
Но это было не единственным, за что Василиса пренебрежительно относилась к ней. Было нечто большее, чем ускользающее внимание сестры и дорогие заморские украшения, коих Василиса не могла даже коснуться. Внутри разрывалось от обиды и несправедливости, что врезались в ее сердце и прорастали в кости, обвивались вокруг шеи и душили невидимой рукой. И сегодня тиски этой руки ощущались куда больнее, будто разрывали саму суть ее жизни.
— Есть новости? Есения говорит, на ярмарку ходила? Что продают нынче? Спрашивали меня?
Остап был мужчиной серьезным, не улыбчивым, хотя до пропажи жены славился первым веселым мужиком, сейчас же от тени его прошлого остались лишь похожие на лучшие годы черты лица, и те погребены под слоем морщин и бесконечной усталости. Щеки и подбородок заросли густой бородой. Он рано поседел, хотя волосы смолоду были как смоль — черные, как сама летняя ночь. И руки начали подрагивать.
«От нервов дрожь, нет мне на вас терния», — ей было лет двенадцать, когда она это услышала, мамы не было полгода. Она думала, это пройдет — это всё временно, ведь хвори уходят с течением жизни, если правильно лечить, но отец все больше становился безликим пятном в их доме. Поседел и стал строже.