Прикрывая окно, девушка потянулась к узелку на затылке, потянула и распустила темные волосы по спине. Кожа головы немного ныла, слишком сильно стянула, и от облегчения из груди вырвался тяжелый вздох.
Лишь поддев пряди пальцами, как из рук вырвал их ветер, ударивший в спину с такой силой, что ноги не выдержали, и ступни с топотом ударились вперед, удерживая девичье тело. Ставни ударились о стену с таким грохотом, что сердце тут же подпрыгнуло в груди, будто ударившись о грудную клетку. Но еще больший ужас настиг после.
Темным пятном разрасталось тело. Тяжело дышащее и пахнущее пеплом и болотом. Оно дышало обрывисто, будто каждый выдох был измученным, охрипшие звуки были сродни смеху, но такому сухому, будто он терзал горло. А под ногами капала дождевая землистая вода.
Едва разбирая, что сидит на ее подоконнике, Василиса замерла, слыша женский голос, а вслед за ним из перьев высунулась голова.
Оскалившись, Сирин пыталась улыбаться, подражая людям, которых видела внизу, пока распевала свои темные песни. Ее глаза горели золотом, искрясь в темноте, как свет свечи, которые тут же задули, стоило ей появиться в ее доме.
Она тихо дышала, смотря на Василису безупречным лицом, настолько идеальным и совершенным, что это отталкивало и притягивало одновременно. Симметричные черты лица и такие же симметричные ровные зубы с заострением на конце.
Василиса стояла смирно, затаив дыхание, будто это могло помочь, но сдвинуть ее сейчас ничего не могло, лишь сердце стучало глухо и так отчетливо, что ритм пульса стал оглушающим.
— Краса черна, и светлы очи.
Кровью налилась земля,
Стебли тонкие впитали,
Яркие цветы даря…
Ты укажешь мне дорогу,
Где сейчас твоя душа?
Звери воют, хворь несется,
Люди плачут и поют,
Мы — Сирины, будем видеть
Кличи правды, вой о лжи,
Слушай ты мои слова — не спастись впредь никогда…
Ее голос завлекал и стелился, будто опуская ее тревожный разум в пустоту. Руки касались воды — так нежно, будто парное молоко, смывая слои усталости, что въелись в ее кожу с пылью прожитого дня. Василиса смотрела вперед. Глаза стекленели, и с ресницы упала слеза, коснулась едва щеки и разбилась оземь, как и окотившаяся реальность, которая тут же ударила тяжестью на плечи.
— Неправда, — сиплым звуком вышло из ее губ, а Сирин лишь рассмеялась, продолжая, — прочь! Пошла прочь!
Она резко двинулась вперед, но Сирин вытянула когтистую лапу, схватив ее за ворот рубахи, держа на расстоянии, но сцепив птичьи когти у яремной вены, что быстро билась под тонкой кожей. Она успела до того, как Василиса начала говорить защитные слова.
— Плачь для меня, плачь для князя, плачь для них, но он не посмотрит на твои слезы, и будешь ты рыдать, пока не накличешь беду. Беги или стой — твоя судьба вовек его.
Она смотрела пристально, и в глубине глаз Сирин таился мрак, тот самый, что отражался в ее перьях — необъятный, поглощающий свет, темное порождение ночи. И будто там, на самом дне блеснула алая искра. В этот миг Василису толкнули в грудь, расцепив птичью лапу, и с важным видом Сирин улыбнулась, обманчиво по-доброму.
— Василиса… ха-ха-ха?
Она издавала звуки, но не смеялась. Имя будто исковеркали только тем, что его произнесли.
Раскрыв свои крылья, Сирин резко вспорхнула и тут же спрыгнула с окна, взмыв ввысь в черные облака, все еще имитируя смех, как вороны. Надтреснувшим эхом повторили ее слова и другие птицы, другие Сирины. А после умолкли, будто ничего не случилось.
Василиса и не ведала, что было хуже — повторение ее слов или имитация ее же голоса?
Тишина. Удушающая, будто ее закрыли в бане и вылили на камни целое ведро воды. Дрожащими руками Василиса пыталась нащупать шеи, понять - жгло изнутри или снаружи. Но ссадин не было, абсолютная чистая кожа. Судорожно дыша, она пыталась подняться. Раскрывала рот, чтобы позвать отца, но сдавленный хрип вышел с прыснувшими слезами из глаз.
— Батюшка… батюшка.
Она не понимала, что делать, что ей сказать? Ей никто не верил, что именно по ее душу пела Сирин, но именно в этот момент, хотелось кричать на всю округу.
Коленями протирая пол, она оперлась о край стола, но внезапно дверь со скрипом открылась, на пороге стояла Есения. Бледная, с испуганными глазами и покрасневшими губами, искусанными до крови.
— Василиса? — она тут же опустилась перед ней на колени, беря сестру за руку, в ответ получив удушающие объятия.
Есения ощущала, как Василиса билась мелкой дрожью. Она цеплялась за нее, пальцами впиваясь в расшитие алым рукава, пряча лицо у ее плеча и тихо шепча что-то непонятное, стирая испарину о нарядные одежды сестры. Василиса пыталась пересказать все, что помнила, но губы открывались и закрывались. Рот пересох и горло сжалось, и лишь взглянув в сестринские глаза она увидела, как на щеках Есении застыли слезы, а кожа вокруг глаз побагровела, будто от растирания.