Поднимая глаза в сторону выжженного леса, Василиса вглядывалась через марево в очертания кривых деревьев. Она будто неосознанно связывала болезнь с лесом, ведь не может быть так, чтобы после пожаров почти вековой давности хотя бы сорняка не выросло!
Проходили десятилетия, рыхлая земля все так же стояла голой, удерживая мертвые остатки прошлого — застывший пепел, над которым не жужжали ни насекомые, ни пролетали птицы. Время там будто застыло.
Солнце не могло пропустить свой свет, тут же ударяясь о поглощающую черную кору некогда пышных голубых елей и благоухающих редких цветов. Тонкие скрюченные ветви кустарников уродливо тянулись из бесплодной земли, застывая, так и не коснувшись светлого неба, источая горелый запах, затхлый, гнилостно-сладкий. Нечто чужеродного. Не природного. Издавна говорили, что с дуновением ветра в редкие часы можно услышать, как срывается с чьих-то губ громкий крик, почти звериный, но с воем и плачем последующим точно человеческим. Заставляя путников и местных жителей обходить эту часть леса за версту, не оборачиваясь. Боясь, что увидят нечисть ту и она непременно придет за ними в тумане предрассветного сумрака, или же пустит свою хворь в сторону доброго человека.
Скептически на лес Василиса никогда не посматривала — боялась воспоминаний, которые могли вырваться из сознания рваными картинами десятилетней давности перед взором, заставляя сердце снова нервно трепетать за ребрами, будто испуганная птица в клетке. И тело обдавало жаром, пока на голову сыпались вопросы: что с ней тогда было? Кто был тот человек? А человек ли, с такими лапищами? Думала она и о голосе, который едва отпечатался в сознании и выцвел с прошедшими годами, но овевал холодом, стоило только вспомнить его тихо брошенную фразу.
Бабки говорили, что нечисть обошла ее тогда стороной, не тронула и оставила, заместо этого забрав ее мать, некогда славную и приятную женщину, чьи обереги и травы лечили самые стойкие хвори и были известны за пределами их славного княжества. Но от этого радушия не прибавлялось. Батюшка всё твердил ей, что страхи детские укоренились в ее сознании и жить мешают, от этого и недугов много порождается, а другим лишь бы молву пустую болтать, да перекладывать ответственность и скудоумие на плечи нечисти, подрывая ее веру в Зверя.
Хотя и своими глазами видит Василиса, что земля на берегу так же пустынна, как и в ее детские годы. Но сколько не собирала трав у самой кромки перед разделяющей рекой, ни разу воя не слышала: хоть на утренней заре, хоть под палящим солнцем, даже в вечерние часы, когда последние лучи ползли по лугам и скрывались за горными пиками.
К часу, когда солнце коснулось резных крыш домов, Василиса вернулась в деревню, едва перебирая ногами по широкой улице, где начинали сновать туда-сюда люди, иногда бросая взгляды на юную травницу. Кто-то приветственно кивал, улыбаясь девушке, а кто-то воротил нос, смотря в сторону, будто и не замечая. Проходившие мимо тут же отводили взгляд, стоило карим глазам девушки подняться и мазнуть по лицу. Эхо слухов доходило до нее прежде, чем она успевала вспомнить, зачем ранее обращался съежившийся прохожий с просьбой к ее семье. Находились такие люди, кто плевали через плечо, иногда проговаривая какие-то свои оберегающие слова, которым отчего-то приписали несуществующую силу. Будто это поможет укрыть их души от того, что было сделано Василисой несколько лет назад.
Страхи для простого люда были обоснованы. Укоренившиеся еще в детстве. Столько лет шла молва с того происшествия в лесу, и столько лет люди боялись, прячась от всего потустороннего за защитными знаками и обрядами, трепеща в полуденный яркий день даже перед теми, кому не посчастливилось столкнуться, по их мнению, с ним.
Сказ прошлого разносился будто самим ветром, разжигая таящуюся в сердце тревогу, которая после могла так распороть душу дурными мыслями, что никакая успокаивающая настройка не спасала.
Сжав ручку плетенной корзины, девушка плотнее прикрыла платком собранные цветы и корни, пряча листья от солнечного света. Чем ближе она была к дому, тем больше, казалось, путался подол в ногах и более отчетливее билось неспокойное сердце. Юркнув за калитку, Василиса, не сдерживаясь, выдохнула шумно и устало, оттягивая ворот рабочей рубашки от липкой шеи.