— Травы вянут быстрее без солнца, а лишний дождь вон, — он указал на небо, — несет холод и болезнь. Болеет нынче поле, плохие ростки идут.
— Скот тоже хворает. Кобыла от слабости никак не разродилась, — ответил ему захудалый мужик, с виду рабочий человек.
— Хворь это, говорят, лето холодным будет. Не знаю, чем разгневали мы богов…
Слушая одним ухом разговоры вокруг себя, Василиса запустила пальцы в сушенные травы, пытаясь прислушаться к шуршанию и ее ломкости.
— Мне крапивы и белены черной— коротко сошла просьба с ее губ, стоило старому травнику поднять на нее свои потускневшие глаза.
— Последняя белена осталась, мало ее, — больше старик не проронил ни слова, обернулся назад к сложенным мешкам и стал развязывать узелки.
Запах здесь стоял дивный, и будто глядя на эти сушеные заготовки, сердце начинало стучать не так явно. Тревога отпускала и дышать стало легче, от чего спросить об утреннем не сезонном репье силы появились. Пока шла сюда долго думала: спросить или утаить, но связки будто сами напрягались, стоило травнику поднять глаза.
— Утром я нашла…
— Василиса? — стоило только обрести голосу силу, как ее перебили. С именем до нее дошел запах чего-то неприятного, вязкого и гнилостного. Не как наливка из сушеных ягод? Потирая сухие пальцы, к Василисе склонился высокий мужчина, бессовестно и без стеснения заглядывая в ее скрытое платком лицо.
На фоне слепивших ее солнечных лучей, вырисовывался темный силуэт, склонившийся над ее фигурой, да так близко, что ощущалось тепло чужого худощавого тела, облаченного в дорогие шелка с расписными узорами, нитки которых поблескивали и играли светом при каждом тяжелом выдохе.
Девушка приоткрыла губы, но голос тут же осел, и вместо звуков сквозь зубы вырвался горячий воздух.
Мужчина скривил рот, выжидая, чуть сдвинув густые посеревшие брови. Тень некрасиво упала под глазницами, делая вид старца более пугающим, чем он был. За этот год будто и без того седые волосы Семена поредели, стали белее, как тонкие нити, обрамляя осунувшееся загорелое лицо. Но даже так был виден чрезмерно яркий румянец, будто кожа собеседника горела, натягиваясь на скулах дряблой кожей. После паузы он первым задал вопрос:
— Когда сама сделаешь настойки и масла? Суставы ноют, двигаться сложно. Уж несколько семей ждут, как ваши ноги сами сядут… торговать, — произнес он с упреком и насмешкой.
— Настаивается долго. А некоторых ингредиентов еще нет, собираю с утра, как появляются. Нынче холода поздно отступили. Как накопится несколько баночек, так сразу с отцом выйдем.
— Батька твой обещал мне настойку. Дни идут, недели, а я всё не слышу стука в свои ворота. И вас тут нет, место только пустует. Долго еще ждать? — слышалось, как и без того низкий тон становился грубее и грубее, но помимо нетерпения появлялась и одышка.
— За отцовские травы и настои я слово не держу. Коль он тебе обещал, так к нему и ступай, ворота нашего крыльца открыты нуждающимся.
Что-то изменилось в кривой усмешке. Губы сжались до прямой линии, теряясь под густыми усами и бородой. Едва она успела прищуриться от солнца, так не заметила, как внезапно схватили ее за запястье, вцепившись тонкими костяными пальцами. На которых, будто ожогами, проступали старческие пятна, перекрывая грубую обвисшую кожу.
— Нуждающимся ты меня называть смеешь? — он дернул ее на себе так резко, что на миг показалось, будто Василиса ничего не весит и держит Семен не девушку, а соломенную куклу. Внутри снова похолодело.
— Раз не нуждаешься, зачем приходишь и просишь? — ровно переспросила Василиса, пытаясь высвободиться.
Стоящие рядом люди стали тенями, шепотками на фоне, которые, завидев неспокойную картину, тут же бросали косые взгляды. Василиса разжала кулак с корзиной и положила его поверх сжимающей руки, пытаясь расцепить чужие пальцы со своего запястья. Его злость была непонятной, но ощутимой.
Пальцы ее захваченной руки сами разжимались, как только он вдавливал ногти в нежную кожу. Болезненные тиски заставили непроизвольно встать на носочки, но выражение ее лица застыло, пристально глядя на старого купца, хотя в голове роились столько мыслей, что и звуки извне стали одним монотонным жужжанием. Стало страшно. Колени задрожали, но ни звука, кроме сдавленного выдоха из нее не вышло.