Хотелось сбежать из этого места как можно скорее, ринуться в толпу и раствориться в цветастых нарядах и запахе улицы, чтобы больше никто не тронул и не коснулся и без того обессиленного тела.
— Отпусти. — Вместо разъяренного ответа с ее губ сочилась лишь жалкая просьба, которая потерялась на фоне завывающего ветра и чужого посвиста.
Семен был некогда уважаемым старым купцом, многие люди были у него долгу, отчего и решил, что дозволений у него было больше, чем у любого другого, гулявшего по площади в этот час. Он считал себя барином. Считал, что никто не скажет ничего против его “мудрого слова”. Но голос врозь его зазвучал. Травник, до недавнего времен копошившегося в мешочках, встал возле него, по-дружески положил руку на плечо и чуть оттянул назад, пытаясь обратить взор на себя.
— Брось ее, Семён, пущай идет себе. Передаст всё. Зачем злиться? Народ смешить? — повел головой торговец, а вокруг них и вправду несколько людей стояло, неприлично таращясь, либо же сбавляя шаг возле лавки. — Сам сказал, нечего с нечистой связываться… Проклянет, куда хуже станет, — уже тише добавил травник, да всё равно было слышно, и Василиса уронила взгляд в сторону торговца, будто не ожидая услышать от него таких речей.
— Что она мне? Что народ? — Злость в глазах Семена была видна теперь отчетливее, и слышались пьяные отголоски хмеля из его горла.
Василиса начала злиться не то на него, не то на себя: за слабость, за неумение постоять против чужого недоброго слова. За то, что немел язык и губы слипались, стоит кому-либо обратиться к ней как к «нечисти», будто она сама выбирала это. Неужто до самого конца на ее имени будет высечено это клеймо? А разве она этого заслуживала? Казалось, что и привыкнуть давно пора к такому, а как привыкнешь к оскорблениям? И можно ли к такому привыкать? Тело ведь не всё стерпит, и душа у нее, как у многих других, — хрупкая и ранимая перед недобрым словом и унижением чести и достоинства. Отец всегда горделивой походкой вышагивал по площади, люди сами расступались, он же и говорил, что опускать голову к низу не стоит, особенно тогда, когда облегчаешь чьи-то страдания и продлеваешь жизнь.
Но Василиса была не такой. Не из его огня сшита. Да и какой огонь может разгореться, когда только вспыхнувше искры топили в насмешках и угнетении.
Сжав зубы, она разлепила дрожащие губы, чтобы ответить. Взяла воздуха побольше в грудь, но тут же закрыл ее собой юноша, отбросив высокую тень, мягко положив свою руку поверх купеческой.
— Ты, Семён, отпусти и перестань народ смешить, сказали же тебе.
Голос был мягким, спокойным, но звучал уверенно, привлекая слух, под стать говорящему. Ивар стоял прямо, статной фигуры касалось солнце, отражаясь в рыжих волнистых прядях медным янтарем. Длинные пальцы чуть сжали старческую руку, оттягивая ее от тонкого девичьего запястья, где уже проступали красные пятна.
Купеческий сын знатного рода смотрел на старика с полуулыбкой, какая была при нем всегда, будто застывшая маска насмешливой безмятежности, которой не касались людские волнения, однако в ореховых глазах поблескивали искры, и прищур был недобрым, скорее хитрым. Так он и продолжил:
— Да не уж-то забыл? Не Василиса ли твою племянницу прошлой зимой растирала, пока та дышать не стала свободно?
— Я ее уму-разуму поучаю, раз батька сам распустил негодницу. Иначе некому! Матушка-то ее… канула за нерадивую дочь. — Усмешливо растянутые рот обнажили потемневшие зубы, и едва ли Василиса успела разглядеть открывшиеся ранки на губах. И не заметила бы, если бы не подступила кровь на губе. Из-за плеча друга видно было плохо, но яркое пятно посреди седой бороды привлекало внимание сразу же.
Ивар же будто и не видел ничего; сжал челюсть, но виду не подал, только отступил назад, от чего Василиса едва ли не коснулась щекой его спины, вовремя выставив руки.
— Нормальная девка семье уважение и почет несет, а эта что? — Семён не унимался, хотя с каждым словом старался быть громче, обращая внимание всей базарной площади на свой скрипучий голос. — Ведьма черномазая, еще и скалится вздумала! Я из нее всю дурь выбью…
— Семён, не наговаривай, — уже громче отозвался Ивар. — Нельзя так с девушками. У самого дочери на выданье, что они скажут? И побереги силы. Век свой дожил бы тихо, чтоб люди смотрели и вспоминали славным человеком. Ты ж уже сам сыпешься. Без трости не выходишь. Аль шелка шею передавили и воздуха уже не поступает в светлую головушку?