Наконец свет погас. Занавес медленно поднялся, и от изумления у нас перехватило дыхание. На сцене высился невероятный, фантастический монстр; эта колоссальная причудливая скульптура была сделана из множества материалов — дерева разных пород, железа и резиновых трубок; еще имелись два тазика с чистой водой, канаты наподобие тех, которыми крепят паруса галионов, закрученные в спираль медные пластинки и еще целая батарея не поддающихся описанию предметов. Самым удивительным из них была венчавшая скульптуру кривая труба длиной в три или четыре метра — я бы сравнил ее с вентиляционным колодцем на пароходной палубе. По залу пронесся шумок; все спрашивали себя о предназначении мастодонта — декорация это или инструмент и сумеет ли Гауди извлечь из него какие-нибудь звуки. Может, это автомат и его приведут в действие зубчатые передачи и колеса? Все были в полном недоумении, кое-кто принял это за розыгрыш; раздались свистки. Сидевший рядом собрат-критик недоумевал — в каких выражениях описывать в завтрашнем номере своей газеты недвижного мамонта, приковавшего к себе внимание зала. Смешки и шиканье звучали все громче, но тут на сцену выбежал Антонио Гауди в дурно сшитом фраке, со всклокоченными волосами. Наступила тишина. Несколько мгновений маэстро молча стоял перед своим зверем — точь-в-точь дрессировщик слонов. «Благодарю вас всех за то, что пришли, — произнес он со своим знаменитым сочным акцентом. — Сегодня особый для меня день: гаудиофон будет впервые опробован на публике». В зале раздались перешептывания («Что-что?»). «Этот необыкновенный музыкальный инструмент — мое изобретение, я строил его последние пять лет. Речь идет о всеобъемлющем инструменте, в нем собраны и скомбинированы все техники производства звука. Хочу уточнить, что он функционирует не на электричестве. Я сочинил для него множество произведений, некоторые вы услышите сегодня вечером. Надеюсь, другие композиторы тоже будут писать для гаудиофона и используют все его возможности. Благодарю за внимание».
Раздались редкие вежливые аплодисменты. Гауди повернулся к чудищу и выдержал долгую паузу. Ко всеобщему удивлению, он не сел на стоявший на сцене табурет, а влез на него, как если бы собирался поменять лампочку; потом произвел какие-то непонятные манипуляции сбоку гаудиофона, и тот откликнулся жалобным, похожим на голос виолончели звуком. Публика не видела, что именно делает музыкант, но догадывалась, что там находится пульт управления механизмами инструмента. Гауди спустился вниз и обогнул гаудиофон сзади. Луч прожектора высветил клавиатуру и гибкую трубку. Гауди зажал наконечник губами. Щеки его напряглись, он дунул в трубку и извлек звук ошеломляющей силы. За неимением лучшего сравнения скажу, что это напоминало голос волынки, но такой шумной и могучей, словно ее мешок раздувал тайфун, а не легкие доблестного шотландца. Мы были потрясены; самые чувствительные, в том числе женщины, на мгновение решили, что настал их смертный час, признаюсь, мне и самому пришла в голову мысль об апокалипсисе, но тут шум стих, перейдя в гудение.
Музыкант повесил трубку на крючок, перевел взгляд на клавиатуру и изобразил над клавишами несколько гамм — так гольфист примеривается, прежде чем нанести удар по мячу. Я заметил под клавиатурой несколько педалей наподобие органных; Гауди энергично заработал ногами, но никакого звука не добился, что меня несколько встревожило. Наконец он слегка кивнул и взял первый аккорд. Это было фантастично. Струящийся, изменчивый звук гаудиофона был совершенно восхитителен; он уносил нас на другую планету, чтобы не сказать — в иное измерение. Я пишу и хочу быть понятым в буквальном смысле слова: услышанное было невероятно, совершенно невероятно. Казалось, что где-то далеко играет оркестр, но вы слышите каждую ноту, различаете каждую вибрацию струн, улавливаете скрежетание каждого волоска на каждой струне, ощущаете дыхание музыкантов и биение их сердец. Время как будто замерло; мы в полубессознательном состоянии блуждали в океане музыки, глядя, как Гауди легко «выгребает» на своем инструменте, спокойно и уверенно увлекая нас в одному ему ведомые дали. В чем заключалась творившаяся перед нами магия? Были ли мы зачарованы великолепием партитуры и необычным характером созвучий? У меня нет ответа на эти вопросы, и я не знаю, как долго мы пробыли «на орбите», оторванные от всех земных забот и тягот, покинувшие наши телесные оболочки и освободившиеся от страхов и тревог.