Я приехал на рассвете, провел тщательную рекогносцировку и выбрал место на холме, откуда хорошо просматривались взлетные полосы. Я собрал свою снайперскую винтовку Драгунова, купленную у морально неустойчивого офицера Советской армии, вогнал десять пуль в обойму, посмотрел в объектив и прицелился в колеса автомобиля, в затылок механика, в ручки дверей ангара. Драгуновская винтовка имеет дальность стрельбы шестьсот метров, расстояние до Яворова было вдвое меньше, так что пространства для маневра вполне хватало.
Лимузин въехал на площадку за несколько минут до взлета. Из машины вышли четверо мужчин, в том числе Яворов и его патрон. Я сделал глубокий вдох, выдохнул, прицелился моей жертве между глаз, дождался, когда он замер, и нажал на спуск.
И тут возникла проблема.
В момент выстрела Господинов сделал шаг вперед, заслонив мишень, получил пулю в висок и рухнул на землю. Двое его помощников как ящерицы юркнули под днище машины, Яворов же, оправившись от секундного замешательства, полез в карман за пистолетом. Я сохранил спокойствие, прицелился в сердце и попал.
Завыла сирена; я запаниковал. Разобрал винтовку, бегом спустился с холма, сел в машину и уехал. Никогда еще я так не рисковал на дороге. Страх отпустил только к вечеру, после того как я пересек стерпино-югославскую границу. Я бросил машину в роще, отправился на автовокзал в Заечар и уехал автобусом в Белград. Всю дорогу прокручивал в голове случившееся и терзался допущенными ошибками; я пренебрег элементарными правилами безопасности и — главное! — убил двоих по цене одного, что ранило одновременно мою профессиональную совесть и мужское самолюбие.
Мой промах был еще непростительнее, если учесть, что Господинов, как мне стало известно впоследствии, много лет обеспечивал стабильность Стерпинии. Правительство отреагировало молниеносно, объявив чрезвычайное положение, армия взяла власть в свои руки, и разразилась гражданская война: она идет и поныне. Я позволил себе отдохнуть несколько дней в Рио на деньги, полученные от заказчиков убийства бедняги Яворова. Мне тогда пришла в голову интересная мысль: возможно, выстрел, из-за которого началась Первая мировая война, предназначался вовсе не Францу-Фердинанду, а виновниками некоторых исторических трагедий были неумехи вроде меня.
III. ДиланВ 1972 году со мной связалась вдова Д***, фламандского торговца алмазами, на которого я работал в 50-х. Я не мог назначить даме встречу в одном из дешевых кафе, где обычно вел дела, и мы отправились ужинать в ресторан на площади Сен-Катрин. Она выглядела очень элегантно и внушала почтение, говорила спокойно, тихим, мелодичным голосом. Однако я почувствовал ее волнение и понял: раз она обратилась ко мне, значит, проблема серьезная. За едой мы обменивались банальностями, а за десертом я решился задать вопрос о причине нашей встречи. Ее лицо стало озабоченным, почти печальным; я помню наш диалог слово в слово.
— Конечно, конечно, — сказала она, сжимая в руке салфетку. — Я пригласила вас не только ради вкусного ужина.
— Слушаю вас.
— Вы все еще практикуете, не так ли?
— Конечно, мадам.
— Хочу попросить об услуге. Я заплачу, сколько скажете. Деньги — не проблема.
— Забудем пока об оплате, — ответил я. И добавил, желая польстить ей: — Главное для меня — помочь вам.
— Вы очень любезны. — Она улыбнулась. — Но хочу сразу предупредить, что работа, о которой пойдет речь, весьма необычна.
— Расскажите мне все.
Она опустила глаза, положила на стол фотографию, лицом вниз, и подвинула ко мне:
— Убейте его.
Я перевернул снимок; на нем был запечатлен мальчуган лет пяти-шести. Темные локоны, странно манящий взгляд; шорты до колен и пуловер с гербом итальянской футбольной команды.
— Кто это?
— Дилан. Единственный ребенок моего сына.
— Почему вы хотите его смерти?
Я решил, что она поссорилась с сыном либо с невесткой, но реальность оказалась совсем иной. Она взглянула на меня и призналась — холодно и очень спокойно:
— Потому что он дьявол.
Мадам Д*** объяснилась: она уверена, что этот ребенок одержим дьяволом. Возможно даже, он сам дьявол во плоти; во всяком случае, он явился на землю, чтобы сеять зло и страдания. Она никогда не встречала столько ненависти в человеческой душе, никогда не испытывала такого страха, какой ощутила, впервые взяв малыша на руки. В тот день, когда мальчик явился в наш мир, его родители стали несчастнейшими из людей; раньше они прекрасно ладили, а теперь без конца ссорились, потом его мать тяжело заболела. «И все по его вине», — подвела итог мадам Д***, постучав пальцем по фотографии.