Фотограф, сделав свою работу, откланялся, и мы с Жаком Арманом остались одни в музее, — впрочем, не совсем одни: ночной сторож, флегматичный толстяк, мерил залы шаркающими шагами. Жак Арман, в толстом шерстяном жилете, похожий со своей скрывающей губы белой бородой на друида, переходил от яйца к яйцу и говорил, не переставая, да так складно, что мне даже не пришлось задавать ему заранее заготовленные вопросы: он все их предугадывал и порой формулировал сам, как бы усомнившись в своем творении. С озабоченным видом он интересовался моим мнением и молча обдумывал мой ответ, устремив взгляд в потолок.
Он рассказывал о своих экспедициях на острова Тихого океана в поисках редких яиц, о диковинных экземплярах, которые ему присылали со всех концов света, о чудачествах иных коллекционеров, заказывавших свой портрет на яйце колибри («Я сломал на них глаза») или библейские фрески на страусиных яйцах; а порой пускался в философские рассуждения, неизменно сводя смысл жизни к яйцу, как будто именно в яйцах содержалось решение всех вопросов, которыми задавалось человечество со времен Парменида. «Бог, — торжественно заявил он, подняв указательный палец, — это облако светящейся благодати, имеющее форму яйца. В нем заключена Вселенная».
Рассказал он мне и несколько легенд. В Сибири, например, крестьяне верят, что колдуны — это особые существа, вылупляющиеся из больших железных яиц, которые высиживают сказочные птицы. Во Франции считается, что яйцо, снесенное в Страстную пятницу и съеденное натощак в день Пасхи, предохранит от всех болезней до конца жизни. Напоследок я удостоился длинной лекции о яйцах Фаберже, которые, по словам художника, хоть он и восхищался их великолепием, ничего общего с его собственным творчеством не имели. Как ни старался он выказать беспристрастность в оценках, было очевидно, что слава русского ювелира ему неприятна.
Так мы ходили среди экспонатов, и вдруг, при виде крупного яйца, украшенного синей арабеской, художник замер; на лице его отразилось волнение, словно ему явился призрак давно умершего друга. Потом, кашлянув, он спросил меня, о чем мы говорили.
— Это яйцо… — брякнул я невпопад и подошел к экспонату поближе.
То, что я принял за арабеску, оказалось на самом деле идеограммой. Само яйцо было высотой сантиметров двадцать. Я прочел подпись: «Диво, живопись маслом на яйце, 198x151 мм».
— Странно, — заметил я. — Не указаны ни происхождение яйца, ни первоначальный вес.
— Потому что я сам этого так и не узнал, — ответил, подойдя ко мне, Жак Арман.
Ему явно не очень хотелось об этом распространяться, но в то же время мне показалось, что он ждет моих расспросов и как будто готов открыть мне тайну. И я проявил настойчивость.
— Это длинная история, — вздохнул он. — Вряд ли она заинтересует ваших читателей.
— Я бы очень хотел ее услышать.
— Как угодно. Но только…
Он огляделся, словно опасаясь, что нас могут подслушать. Мне тут же представился толстяк сторож, спрятавшийся за яйцом дрозда, и я не удержался от улыбки.
— Мне бы не хотелось, чтобы вы упоминали об этом в статье, — сказал Жак Арман. — Пусть эта история останется между нами, никому ее не пересказывайте. Обещайте мне.
Вконец заинтригованный, я пообещал.
— Это яйцо мне принесла двадцать лет тому назад женщина по имени Дорис. Она постучалась в дверь моей мастерской на Монмартре и протянула мне шляпную картонку. Я открыл ее и увидел обложенное пенопластовой стружкой яйцо — вот это самое. Достав его, я обнаружил, что оно почти ничего не весит: его уже опустошили. Я был раздосадован, потому что эту операцию люблю выполнять сам: это первый этап творческого процесса, как подготовка холста для художника. К тому же люди зачастую повреждают скорлупу. Верхняя дырочка обычно бывает аккуратной, а вот нижняя — втрое больше, чем это необходимо. Однако надо признать, что это яйцо было опорожнено предельно аккуратно.
«Чье оно?» — спросил я у Дорис. «Птички, которая не несется», — ответила та. Я посмотрел с недоумением и разглядел в глазах женщины тревогу, как будто белая скорлупа, которую я держал в руках, пугала ее до жути. «Объяснитесь», — попросил я и пододвинул ей стул.
«Это случилось в декабре тысяча девятьсот пятидесятого года, — начала она. — Мне было двадцать три года, и я работала в пансионе для молодых девиц недалеко от Невера. Мы, воспитательницы, по две на каждый этаж, имели на своем попечении десять комнат, по четыре пансионерки в каждой. Моей напарницей была старая дева лет сорока, некрасивая, но добрейшей души, по имени Сюзанна.