Море тихо шелестело, и мысли Мстислава перебросились на бренность жизни… Смерть подкрадывается к отцу, не вечны и они, его сыновья. Так почему одолевает человека алчность? Алчность и злобность родные сестры, они могут привести к злодейству…
Господь сурово испытывает человека, и не послал ли Господь такие испытания сыновьям князя Владимира? Кто рассудит их, кто примирит?
Если степь — дом печенега, то печенег — хозяин в нем. В степи печенеги неуловимы. Они кочуют улусами, малыми ордами, но когда потребуется, они по зову хана Боняка собираются в большую орду и идут туда, куда укажет их предводитель.
Они двигаются вслед за бунчужным, зная, что под хвостатым, белым бунчуком едет великий хан. Скачут сотнями, тысячами, туменами. И упаси Бог, кому-нибудь выказать неповиновение хану или в чем-то ему перечить, смерть ждет ослушника. Так учит закон степи…
На исходе дня Боняк получил донесение брата: он с ордой на той стороне Днепра и крылья его улусов уперлись в днепровское правобережье и в левый берег Южного Буга, а своими засадами перекрыли Днепр.
Выслушал Боняк гонца, довольно потер руки — все идет, как задумал. Теперь Боняк дождется, когда киевский князь занервничает, и тогда хан подаст сигнал, и степь содрогнется от топота копыт…
Скоро настанет день, когда воины насладятся кровью врагов, зарево пожаров станет освещать их дорогу и они будут вдыхать дым, который надолго ляжет на урусскую землю. Дико будут кричать невольники, а копыта печенежских коней топтать поверженных урусов…
У Боняка давняя мечта, сколько раз орда подступала к Кию-городу, неделями стояла под его стенами, разоряла и жгла посад и Подол, била тараном в медные ворота, но ни разу белый конь Боняка не нес своего хана по улицам города. Боняк никогда не поднимался по каменным ступеням в огромную каменную юрту конязя Володимира…
Да разве только Боняк? Ни отец, ни до него ни один хан не мог похвалиться, что его конь топтал улицы Кия-города.
Но теперь, когда Боняк поведет орду на урусов, он обязательно исполнит завет своего отца. Боняк въедет на Гору и, не покидая седла, велит пригнать к нему конязя Володимира с боярами, и прежде чем их погонят в неволю, а боярских жен и дочерей разберут по своим вежам темники и тысячники, он, великий хан, полюбуется их унижением…
Потом хану приведут дочь конязя со сладким именем Предслава, и он, Боняк, посмотрит, стоит ли брать ее себе в жены или подарить какому-нибудь военачальнику или советнику-мурзе, самому старому и почетному…
Давно покинул ханскую юрту гонец Булана, а Боняк все еще плавал в мечтах. Перед ним стыла еда, в юрте стоял запах вареной конины, тихо играли музыканты, и в легком танце кружилась юная хазарка, захваченная в последнем набеге на хазарские поселения на большой реке Вольге…
Очнулся Боняк, принялся за еду. Он рвал мясо, глотал его кусками. В прежние годы, когда у него были зубы молодого волка, Боняк любил жареное на угольях мясо, но теперь, когда его зубы истерлись и выпали, хан ест разваренное мясо, запивая кумысом.
И еще хан любит хмельной мед, какой привозили печенеги из Урусии.
Но то было давно. С той поры, когда конязь Володимир встал над всеми урусскими конями, он сам повадился ходить в степь. Сейчас Володимир постарел, постарели его воеводы, хан Боняк проучит урусов.
Хазарка танцевала, а Боняк, сытно отрыгнув, умостился на кожаных подушках, уставился на танцовщицу. Она была совсем девочка и никак не походила на молодую кобылицу, какая бы вызвала вожделение хана.
Легкие движения хазарки, почти обнаженное тело с выпиравшими ребрышками и тонкими, но длинными и гибкими руками чем-то привлекали Боняка. Он все пристальнее и пристальнее разглядывал танцовщицу, замечая в ней то, чего не замечал прежде: и то, как она легко несет свое тело, как извивается ее стан, а глаза, в которых запряталась печаль и тоска, притянули хана.
Боняк поцокал языком, что означало музыкантам смолкнуть, а хазарке прекратить танец. В юрте установилась тишина. Хан поманил раба, стоявшего у входа в юрту.
Раб склонился в поклоне.
— Пусть они удалятся, — Боняк указал на музыкантов, — а хазарку уведи в ее юрту, пусть готовится, я приду к ней.