Они возвращались вдвоем, отец и сын, великий князь и княжич Борис. Ехали стремя в стремя. Далеко за Киев проводили воеводу Поповича. Ушел полк, не связав себя обозом, грузы везли вьючными лошадьми. Малое войско у воеводы, но Владимир сказал ему:
— Не пошлет Болеслав на Русь силу большую, он хоть и замирился с германцами и чехами, да простят ли они захваты ляшские?
Борис по сторонам посматривал. Сосновый лесок сменил лиственный. Деревья еще обнаженные, сиротливые. Поле в редких снежных латках. Весна уже взяла свое, но ночами иногда подмораживало.
Замолчал отец, помалкивал и Борис. Неожиданно великий князь сказал:
— Теперь, сыне, суди, кто прав.
Княжич понял, о чем отец речь ведет, но ничего не ответил, а великий князь вдруг рассказал притчу, слышанную им в далекой молодости о льве, какого в старости, немощного, осел лягнул, и подумал, что он, Владимир, еще в силе держать сыновей в узде, а тех, кто попытается Русь на уделы рвать, карать будет.
— Знаешь, сыне, — промолвил Владимир, — может, и лишку на Святополка наплели, но то, что Болеслав на него расчет держал, истинно.
— Я, отец, и помыслить не хочу, что Святополк обещал королю Червенский край.
— Как знать. Не ведаю, честен ли был со мной Святополк, да и не во всем верил я ему, оттого в Туров нет ему дороги, а где ему в посадниках быть, время укажет… А великому князю надлежит быть сильным духом. И воином, как Мстислав. Он и хазар одолел, и печенегов сдерживает, и касогов…
— Мстислав — князь достойный. Не призвать ли те, отец, его в Киев?
Владимир придержал коня:
— Ты сказываешь, в Киев? Но кого в Тмутаракани посадить? Прежде мыслил, Глеба, но нет. А Киев, сыне, Киев на тя, Борис, оставлю, на тя надежду держу. Ко всему ты от Анны рожден, Порфирогениты. А Киевской Руси не только князь-воин нужен, чтобы меч в руке держал, но и правитель. Слышишь, муж государственный, и верю, ты таким будешь…
Солнце пригревало, и Борис расстегнул корзно. Владимир Святославович сказал:
— Весна ранняя, вишь, скворушки березу обсели, свистят. Люблю весну, телом и душой отогреваюсь. Весной здоровье прибывает.
— Ты, отец, говоришь, Святополка в Туров не пустишь, но не сидеть же ему в Вышгороде?
— Говорил уже, время укажет.
Потом вдруг посмотрел на Бориса насмешливо:
— А не послать ли Святополка княжить в Ростов? Ты, сыне, туда уже не воротишься. — И тут же серьезно: — А в Ростов ни король, ни латиняне не дотянутся.
Борис ничего не сказал, а Владимир тронул коня, пустил его в рысь.
Ночью посаднику не спалось, бодрствовал, обходил дозоры. Иногда бросит под стрельницей плащ, вздремнет чутко — и снова на ногах. На заре ополоснулся у колодца, отерся рукавом. Голосисто, на все лады перекликались утренние петухи в Червене. Ратибор прислушался. Распознав среди других крик своего кочета, усмехнулся, потом, взойдя на стену, принялся вглядываться в ляшский стан. Небо светлело. Во вражеском лагере послышались голоса, ярко заполыхали костры, запахло варевом. Посадник глянул в сторону леса. Там, в двух полетах стрелы от крепости, шатер воеводы Казимира.
«Спит еще воевода», — подумал Ратибор.
Позади раздались шаги. Посадник обернулся. Подошел отрок, протянул узелок с хлебом и молоко в кринке. Не присаживаясь, Ратибор поел, отер бороду.
— Скажи боярыне, обедать домой не приду.
Отрок удалился, а воевода подумал: «Видать, неведомо Казимиру, что к Червеню идет воевода Попович».
На стену один за другим поднимались дружинники в доспехах, горожане, вооруженные кто чем, становились к бойницам. К самому рву подошел рыцарь, плащ внакидку, лик нахальный, задрал голову, крикнул:
— Эгей, кмети, добром сказываем, отворяй ворота. Але силой возьмем и кожи ваши на чоботы выдубим! — И, захохотав, погрозил кулаком.
Стоявший с посадником рядом гридин поднял лук, натянул тетиву. Стрела взвизгнула, впилась в горло рыцарю. Закачался он, поднял руку, видно хотел выдернуть стрелу, и рухнул. Дружинник промолвил:
— Не бахвалься, не храбрись попусту.
Ляшский лагерь пришел в движение. У Казимирова шатра заиграла труба, и рыцари устремились к крепости. Раз за разом застучал в ворота таран. Со стен в осаждающих полетели стрелы, камни. Рыцари ставили лестницы, лезли на стены. На головы им лили кипяток, смолу.
— Держись, молодцы! — подбадривал червенцев Ратибор, но его голос тонул в звоне мечей, треске копий, людских криках.
Кое-где уже рубились на стенах. Перед посадником выросло лица усатого рыцаря. Ратибор ударил наотмашь, и ляшский воин сорвался со стены, но на его место уже лезли новые. Все трудней и трудней приходилось червенцам. Затрещали первые ворота, победно заорали ляхи. И чуял посадник — не выстоять его дружине и горожанам. Но тут, совсем неожиданно, в польском стане прерывисто и тревожно заиграла труба отход. Попятились рыцари, полезли со стен. Стихла сеча. Глянул Ратибор вниз и понял, почему отходят польские воины. Вдали показались передовые дозоры воеводы Александра Поповича.