Подозвав начальника стражи, Боняк сказал:
— Позови мурзу Сатара.
Начальник стражи кинулся исполнять ханское повеление. Вскоре мурза стоял перед очами грозного хана.
— Мурза Сатар, — сказал повелитель всей огромной орды печенегов, — отправляйся в улус моего брата и передай, я жду его!
Мятется Борис, нет ему покоя, как нет тишины на Киевской Руси. Братья мечи точат, как бы крови не пролиться. Отец недомогает и терзается, удержит ли Борис великокняжескую власть. Нет у Бориса желания брать ее, ему бы и Ростовского княжества достаточно, однако он и так и этак прикинет, и приходится согласиться с отцом.
С той поры как женился Святополк на дочери польского короля, он к Болеславу тяготеет, можно ли ему великий стол доверить, когда ляхи на Червень и Перемышль посягают, а вокруг Туровского князя латиняне гнездо свили…
Отдать Киев Ярославу, да тот не ко времени независимости возалкал.
Сидит еще в Древлянской земле Олег, будто и на власть не зарится, да поди в том разберись…
А вот Мстислав воин, прочно осел в Тмутаракани, но не пробудится ли в нем страсть сесть великим князем?
И только Глеб, его любимый брат, ведет себя тихо в своем Муроме, ни на что не зарится…
Борис думает, что после смерти отца может разразиться такая же кровавая распря, какая случилась после смерти деда Святослава между его сыновьями Ярополком-, Олегом и Владимиром. Но как предупредить усобицу, чьей помощью заручиться, Борис не знал, как и не знал, с чего он начнет, когда станет великим князем.
Отрок, карауливший тюремную яму, однажды рассказал Марысе, что епископ просит ее замолвить слово перед великим князем. Жаловался Рейнберн, сутана его изорвалась и тело гноится, а зубы, какие еще есть, кровоточат. И ни лечь епископу, ни помолиться.
Принялась Марыся уговаривать Святополка, чтоб отписал или передал через бояр князю Владимиру, пусть сжалится над епископом. Однако Святополк от нее отмахнулся.
— Не желаю слышать! — прикрикнул Святополк. — Либо мы не до конца изведали гнев великого князя?
— О Матка Бозка, але Владимир не сжалится над старцем?
— Почто старец на Русь ехал? — насмешливо спросил Святополк.
— Он мой духовник, але тебе то не ведомо?
— Он твой католический духовник, но не пора ли те креститься в веру православную? Тогда бы великий князь ко мне справедливей был, латинянством не попрекал… Либо ты мыслила, я не догадывался. Что у твоего латинского попа на уме? И отец твой отчего с германцами замирился? Ему покоя земля полынян не дает. Эвон, уже пробовал Казимира насылать… Нет, за епископа не проси… Коли объявится в Вышгороде Борис, умоляй его, но я ни слова в защиту латинянина не оброню.
Временами Борис думал, как сложится его жизнь, когда Росинка станет его женой. А случится это нынешней осенью, на Покров. Так решил великий князь Владимир.
Редко удавалось княжичу видеть Росинку, когда же случалось, она была не одна, либо с матушкой-боярыней, либо с ключницей. Пройдет, поднимет глаза на князя, покраснеет. А Борису о многом хотелось поговорить с ней, и паче всего сказать, как любит ее и с нетерпением ждет того дня, когда назовет княгиней…
Почему-то, думая о Росинке, Борису приходит на ум тот праздничный день, когда отец вывел его, разодетого в длинные одежды, в шапочке, отороченной мехом, и в мягких сафьяновых сапожках на галерею дворца и, подняв, показал толпившемуся во дворе народу. Люди радостно приветствовали ребенка, после чего великий князь вручил малолетнего Бориса боярам, и те передавали его из рук в руки. Но вот взял его воевода Свенельд и, прицепив к пояску Бориса детский меч, спустился с ним с крыльца. Воеводе подвели белого коня, и он, посадив малолетнего княжича в седло, провел коня по двору под довольные крики киевлян. Борис отыскал глазами мать. Она сидела на галерее среди бояр, и лицо ее сияло. Мать даже привстала, чтобы лучше видеть сына…
В тот вечер великий князь дал большой пир, на котором гулял весь Киев…
Об этом Борису хотелось поделиться с Росинкой и еще сказать, когда у них появится сын, то назовут его Владимиром, а потом Борис непременно исполнит тот обряд, какой проделал с ним отец. А Росинка будет сидеть в том же высоком кресле, в каком восседала мать, Порфирогенита, и любоваться происходящим.