Когда Борис мечтал об этом, в душе его наступали тишина и покой.
Глава 14
В то лето шесть тысяч пятьсот двадцать третье от Сотворения Мира, а от Рождества Христова тысяча пятнадцатое, казалось, ничто не предвещало беды на Руси: земля радовала смерда, озимые, того и гляди, заколосятся, добрый урожай сулила греча, в огородах лук и овощи на заглядение, веселил в поле лен. Однако смерд осенью году оценку дает, когда урожай уберет и в закрома зерно ссыплет…
У великого князя не одного смерда заботы, за ним государство. Эвон, стоит в земле волынян воевода Попович, и кто ведает, сколько ему там быть. Король Болеслав непредсказуем, ну как попытается сызнова послать в Червоную Русь свое воинство? Тихо у печенегов, но доколь?
У великого князя Владимира Святославовича такое убеждение, что нынешним летом ни ляхи, ни печенеги не нарушат рубежи Киевской Руси, а потому, созвав бояр и воевод на застолье, сказал:
— Бояре мои и воеводы, не мыслил я, что доведется рать вести на сына, но Ярослав кровную рану нанес мне, на единство Руси посягнул. Еще прошлым летом наказывал вам, чтоб теребили путь и мосты строили, и ныне на Ильин день выступим. Созывайте, воеводы, ополчение. Тебя, Борис, с Блудом в Киеве оставлю, вам город стеречь, а Святополка с собой возьму, доколь ему опальным быть…
Второй день гридин Георгий на засеке, и надо же, едва в дозор выдвинулся, печенега обнаружил. Тот из-за кургана выскочил, коня крутнул и поскакал вдоль вала и засечной линии.
— Гляди-кось, печенег! — удивился Георгий и толкнул товарища.
— Чать, не слепой. И что ему надобно?
— На сына мурзы смахивает.
— Ха, — засмеялся ратник, — издали печенег с печенегом схож, как ворон с вороном. Но погляди!
А печенег на другой курган въехал, остановился, принялся из-под ладони разглядывать засечную линию.
Ратник сказал:
— Чуется, не с добром печенег этот.
— Уж не соглядатай? Не намерилась ли орда в набег?
— Всяко может быть. Ты, Георгий, на заставу отправляйся, извести, а я тут останусь, подожду тебя.
Обнаружив русскую сторожу, печенег погрозил плетью и, подняв коня в галоп, умчался в степь.
— Посиди со мной, сыне, что-то дышится трудно.
Владимир приподнялся, лег повыше. Борис подушки взбил, спросил:
— Не открыть ли оконце?
— Не надо.
— Я Гургена кликну.
Князь рукой повел:
— Не стоит. На неделе в Берестово отправлюсь, там воздух особый, ровно целебный настой пью.
— Гургена с собой возьми.
Владимир кивнул согласно:
— Анастаса позову. Мне Корсунянин молодые лета напоминает. Поговорю с ним — и памятью в прошлом.
— Хочу просить тя, отец.
— О чем же? Ужли за Святополка сызнова речь поведешь? Так я обещал, вернусь из Новгорода, в Ростов поедет. Там его латиняне и ляхи не достанут. Да и король уймется, вишь, радетель выискался.
— Что в Ростов, то хорошо. Однако не о том речь моя. Отпусти меня с воеводами на Новгород. Тебе в Киеве надлежит остаться, ты великий князь, ко всему недомогаешь.
Усмехнулся Владимир, потеребил седую бороду:
— Ты, сыне, меня жалеешь, а я в жалости не нуждаюсь. Раны мои душевные. Без слез плачу. Ты вот заветы Божьи чтишь, Евангелие те ведомо, и там писано, чтобы сын утешал отца в старости его. А что Ярослав? Никто не причинял мне такой боли и обиды, как он.
Поджал губы, долго думал, прежде чем снова заговорить:
— Дети Рогнеды, уж я ли не лучшие столы им выделил? Разве что Мстислав не огорчая меня… Рогнеда и в Полоцк вернулась, а все по-прежнему с ненавистью ко мне. Злобствует. Я ведь помню кинжал в руке ее: убила бы, не перехвати я ее удар… Анну, Порфирогениту, не простила мне…
Молча слушал Борис отца.
— Подай, сыне, квас.
Пил большими глотками. Отер усы.
— Ядреный, холоднее бы… Мать твоя медовый квас любила, для нее в медовуше выдерживали… Я когда в церкви бываю, то больше в приторе. Постою у ее плиты, поговорю с ней мысленно, легче делается. Меня, Борис, рядом с ней положите… Глеба хочу видеть. Третье лето в Киеве не был. Из Новгорода ворочусь, пошлю за ним…
И снова замолк, улыбнулся.
— Ты это к чему, отец?
— Выросли, и не заметил когда. Давно ли школярами у Варфоломея уму-разуму набирались? Ужли вас учитель ни разу розгами не поучал?
Теперь улыбнулся Борис:
— Мы прилежные были.
— Да. — И с сожалением добавил: — Мне таких наук не преподали, меня Добрыня иному учил.