Приезд князя смерды восприняли равнодушно.
— Нам все едино, кому дань платить, боярину ли, князю…
К Турову Святополк привыкал долго: и мал городок, и людом не богат, разве что на торговом пути стоит. В Киев тянуло, но потом пообвык.
В последние годы в Турове о киевском столе заговорили, и появилась надежда сесть великим князем. Мысль эту подогревали Путша и Онфим. А пуще всего Марыся. За ее спиной король ляхов. Болеслав корыстью обуян, и за его помощь Святополк должен отдать ему Червенские города.
Явился дворский Онфим, завел разговор о запасах зерна, клети скудеют, говорил он, а до сбора новой дани далеко.
— Ты, боярин, ужмись, а гридням скажи, пускай пояса затянут, им бы поесть сытно да поспать сладко.
— Оно то так, да мы и без того ужались.
— Совет какой дашь, Онфим?
Дворский поморщился:
— Отправим охочих гридней на лов. В лесу лося развелось и туры встречаются.
— Твоя правда, боярин.
Дворский уйти намерился, но князь остановил:
— Из Киева с думой неспокойной отъехал, Борис меня в злобствовании попрекнул, а может, и правду сказывал?
Онфим брови поднял:
— Слова великого князя Борис перепевает.
— Может, и так. Видит Бог, не хочу держать зла ни на Бориса, ни на Глеба. Нет веры братьям. А от Владимира правды хочу.
Повременив, сказал:
— Наряжу гонца в Краков, пусть Марыся ворочается.
Боярин потоптался, не решаясь спросить. Святополк не выдержал:
— Чего еще?
— Не таи, княже, обиды, что спрошу, не пора ли в Туровских хоромах Святополковичам шуметь?
Нахмурился Святополк:
— По больному ударил, Онфим. Я ль повинен?
— Ты прости, княже, не стоило мне речь о том заводить.
— Чего уж, аль меня червь не точит? В Киеве Анастас совет мне подавал, ты-де, князь, жену иную возьми. Бездетная твоя Марыся, смоковница бесплодная… Ан не помыслил, может, час настанет, когда к Болеславу на поклон пойду… Марыся, боярин, боль моя. Не приживется она в Турове, оттого в Краков ее тянет, хоть и там она чужая, не до нее королю. — И разговор перевел, с чего начинал: — За клетями догляд учини строгий, ино там одни мыши останутся.
Великий князь приехал в Берестово в полдень.
Сельцо подгородное, князем любимое, хоть и было оно срублено нескладно, будто слеплено наспех грубыми руками, вековые бревна по углам не спилены, неровные, мох, каким стены конопатили, торчит клочьями, а оконца где кому вздумалось прорублены.
Клети ставили кучно, будто земли недоставало. Владимир иногда думал, отчего места эти ему милы, и ответ находил в том, что здесь детство его прошло.
Едва соскочив с коня и отряхнув дорожную пыль, великий князь отправился в трапезную.
— Чем потчевать станешь, Глафира?
Молодая стряпуха ответила, словно пропела:
— Щи холодные на квасу, княже.
— Так чего ждешь, вишь, оголодал.
И велел позвать Предславу. Она вошла, голубоглазая, смешливая. Поправила косу, отцу поклон отвесила. Владимир о житье ее спросил, за стол рядом усадил:
— Гляжу на тебя, Предслава, любуюсь, не пора ли те, дочь, замуж? Как бы в девицах не состарилась.
Смешно Предславе, к чему отец речь повел, уж не сыскал ли ей мужа и кто таков?
Владимир, видно, догадался, о чем думает Предслава, сказал:
— Король ляхов письмо прислал, просит руки твоей. Овдовел Болеслав. Коли будет на то твое согласие, он посольство пришлет.
— Нет, батюшка, не, — замахала руками Предслава. — Не желаю, особливо за короля ляхов, ов и стар, и пузо у него, сказывают, на коня рыцари его подсаживают.
Великий князь захохотал:
— Коли так, не неволю. Гляди, иной из государей иноземных сыщется.
Отпустив Предславу, мать ее вспомнил, болгарку Милолику. Он привез ее из Болгарии, где по уговору с императором Василием усмирял восставших болгар. Года три пробыла Милолика его женой и умерла, оставив ему Предславу…
Отодвинув чашу, Владимир поднялся:
— Добрые щи ты варишь, Глафира, летом в самый раз жару осаживает. После такой еды в сон тянет.
Однако поспать в тот день великому князю не удалось. Заявился тиун берестовский, мужик еще молодой, но с достоинством и службу вел исправно.
— Чего сказать хочешь?
— Великий князь, челом те бьем с женой Степанидой, просим, будь нашему новорожденному отцом крестным.