— Князь скифов Владимир прислал своего сына с посольством?
— Нет, божественный, молодой скиф захотел посетить родину матери.
— Тогда зачем ты мне об этом рассказал?
— Но, несравненный, его мать была твоей сестрой.
Пергаментное лицо императора не дрогнуло.
— Наша любимая сестра Анна скончалась в земле скифов. Владимир взял ее силой, и потому дети князя киевского не ромеи, они скифы.
Накануне отъезда Борис пришел в собор Святой Софии. Он поражал князя своим величием и великолепием, обилием света, напоминавшего синий небесный свод, легкостью мраморных колонн, которые вверху настолько искусно суживались, что создавали иллюзию необычайной высоты храма, резьбой капителей, живописью на потолке и стенах, картинами библейской жизни, иконами, исполненными великими, но безвестными художниками. А над всем этим Христос и крест…
В соборе пахло топленым воском и стояла умиротворяющая тишина.
— В то далекое время, когда я жил в. Константинополе, я часто бывал в этом соборе, — сказал Анастас. — Здесь я впервые услышал голос Бога.
— Ты слышал голос Иисуса Христа?
— Бог триедин: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой. А сын Божий и есть Иисус Христос… Русичи не совсем очистились от поклонения Перуну. Они не бывали в храмах, подобных этому.
— Но ты запамятовал, иерей, Господь учил, что не в храме молитва, в душе, в чистой душе…
А потом настал день отъезда. При свете факелов русичи спустились по каменным ступеням в порт, по зыбким трапам перешли на ладьи, подняли якоря и налегли на весла.
Одна за другой потянулись ладьи из бухты в открытое море. В рассвете утра в туманной полосе проглядывался Царьград. А Борис подумал, о чем были мысли его матери Анны, когда она расставалась с Константинополем, отправляясь в неведомую и далекую страну Скифь?
Шли, держась берега. С полпути потянула попутка, паруса сытно вздулись, и ладьи бежали весело.
— Будем плыть и ночами, да следите за смотровыми огнями, — сказал Любечанин. — Ино потеряете друг друга.
— Коли так дуть будет, двое-трое суток — и в Корсуни окажемся, — заметил один из ладейщиков.
Иван Любечанин оборвал резко:
— Перуна не озли. То скажешь, когда в бухту войдем.
— Не поминайте идола, язычники, — проворчал иерей Анастас.
Под скрип уключин на ладье затянули:
С других ладей подхватили:
В то утро ничего не предвещало беды, она явилась враз, упал ветер, и обвисли паруса, звенящая тишина застыла над морем. Борис ничего не успел понять, как кормчий прокричал:
— Спускай паруса, на весла! Правь к берегу!
Замолк, а рулевые уже ладьи к берегу повернули. Тут где-то в выси завыл ветер. Закричали ладейщики:
— Верхний идет! Верхний!
— К берегу, к берегу поспешай!
— Сейчас рванет!
И снова всех перекрыл голос Любечанина:
— На волну, держи на волну!
А море уже вздыбилось, хищно вцепилось в ладьи, погнало в разные стороны. Небо почернело, день превратился в ночь.
Иерей опустился на колени, закрестился часто. Борис прошептал:
— Спаси, Господи!
— Услышь мя, Боже, усмири море засветло, — приговаривал рулевой.
Ураган свирепствовал, швырял, не ведая жалости, то поднимет ладью на гребень, то кинет ее ровно в пропасть. Много лет бороздил Любечанин море, но такое случилось с ним во второй раз. Тогда из пяти ладей только и спаслась его одна. А что их ждет сегодня?
И просил кормчий Бога, чтобы не допустил гибели княжича Бориса. Уж как наказывал великий князь:
— Береги, Иван, паче ока сына моего…
Ураган как начался, так и унялся мгновенно. Гнетущая безмолвная тишина навалилась на море.
— Эге-гей! — закричал Иван Любечанин. — Слышите? И ты, Федор, и ты, Нечай, и вы, все мои товарищи!
Но никто не отозвался. И каждый из ладейщиков подумал: «Ужли погибли?» Однако вслух такого не промолвил никто.
— Куда же нас пригнало? — сам себя спросил кормчий. — Здесь станем товарищей дожидаться.
Утро встретили в тревоге. Подул попутный ветер, но Любечанин не велел поднимать паруса. К обеду увидели ладью, а вслед за ней и другую. Только тогда Любечанин сказал:
— Поднимай паруса, даст Бог, остальные сами доберутся, море им ведомо…
К Херсонесу добрались тремя ладьями. Светило солнце, будто и не было того страшного дня. В гавани, защищенной высокими башнями, плавали челны, с рыбацких лодок в плетеных корзинах выгружали на берег улов. Рыба серебрилась, трепыхалась. Любечанин, окинув взглядом гавань, сказал с сожалением: