Солнце поднялось в багровом тумане. Слегка подувший ветер очистил небо, и Борис увидел челны рыбаков. Неро щедро кормило ростовчан рыбой. Здесь во множестве водились раки и всякая водоплавающая птица. Она гнездилась по зарослям камышей и у берегов.
Воротившись в хоромы, князь обратил внимание на открытые настежь круглые оконца в свинцовых рамах, чисто обметенные, протертые мокрыми тряпицами стены, ковры на полу. Палаты обрели жилой вид. Вошла дородная стряпуха, скрестила на груди руки:
— Чем, княже, кормить тя?
Борис улыбнулся — так спрашивала его и в Киеве стряпуха. Ответил:
— Я, Матрена, покуда бродил, оголодал, что есть, все мечи.
Стряпуха внесла в горницу посеребренный поднос с уткой жареной, горкой пирожков со свежей капустой и грибами, серебряную чашу с холодным молоком и маленькую чашу с медом и горячим хлебом.
Пока князь ел, стряпуха стояла за его спиной и любовалась, с каким наслаждением он поглощает пищу.
Когда поднос был почти пуст, Борис спросил:
— Спасибо, Матрена, насытился. Ты и Ярослава так кормила?
— И его тоже, — кивнула стряпуха. — Брат твой, княже, особливо рыбу, запеченную в травах, любил.
Едва Матрена горницу покинула, как явился старый горбун, тиун княжеский Матвей Иванович, отчитался, сколько израсходовано прошлогодней дани, сколько уплачено Киеву гривен и что задолжали. Из слов тиуна Борис понял, основную дань в гривнах собирают с мастерового люда и торгового, а еще с продажи пушнины.
Выслушал князь тиуна, намерился отпустить, как тот сказал:
— Княже, на прошлой неделе проезжали через Ростов ушкуйники новгородские, пробирались на Каму и сюда завернули. Угощал я их атамана, и тот похвалялся: люди именитые Господина Великого Новгорода уговариваются Киеву дань не платить и на то брата твоего Ярослава склоняют.
Взволновался Борис, такое добром не кончится. В тот же вечер князь написал Ярославу.
«…Брате, — молил он Ярослава, — уму твоему и ясности преклоняюсь. Наслышан, Новгород намерился отказать Киеву в дани. Ужли так? Не доводи до того, брате. Отец наш, великий князь, на новгородцев войной пойдет, и жестокая кара ждет их…»
Отправив гонца в Новгород после долгих раздумий, Борис сел за письмо в Киев и в нем убедительно просил отца не класть опалу на Ярослава и на новгородцев, «…ино не ведают, что творят…».
Посылал Борис брату грамоты и не знал, что еще с весны нет Ярослава в Новгороде, уплыл новгородский князь к свеям…
С Иванова дня валка тронулась в обратный путь. Не знал Георгий, что в ту самую пору из Киева выехал Борис и его дорога пролегла на Ростов.
Удачной сложилась у Георгия валка, в Таврии пробыли недолго, на сольнице их встретили, вспомнили добрым словом Аверкия, в цене не торговались, и едва волы отдохнули, а ящики с солью установили на мажары, так и потянулись…
Сказывают, дорога домой короче, чем из дома. Так ли, нет, но коли б не подстерегали опасности, и о них каждодневно не думалось. У чумака жизнь в тревогах и заботах.
Неделю шли степью. От жары она выгорала, теряла весенние краски. Нещадно палило солнце, и ночами почти не было прохлады. Земля не успевала остыть, как днем снова набиралась жары. Хотелось пить, но степные речки встречались редко. Одно и спасение — терновник, росший по оврагам. Его кислые, иссиня-темные терпкие ягоды сбивали жажду.
По степным приметам мужики прикидывали, сколько еще до переправы. А там, на том берегу, дорога веселее покажется. Степь запорожская упрется в засечную линию, а за ней каневское укрепление, откуда до Киева рукой подать.
Георгий чоботы на мажару закинул, все легче ногам, идет, насвистывает, и мысли его были далеко, с Улькой. Он думал, что коли и дальше так пойдет, то дней через десяток будет в Киеве и скажет отцу о своем намерении жениться, а коль тот возразит, то они с Улькой уедут к Борису, где тот княжить будет…
На привале, огородившись мажарами, пускали волов в высокий чилиг, любимую воловью траву, варили похлебку, заправленную старым салом, и тогда на всю степь пахло сытно…
Наевшись, Георгий укладывался на траву и едва прикрывал глаза, как снилась ему Улька. И о чем днем думал, то и ночью во сне приходило.
Однажды увидел себя и Ульку, будто они вдвоем едут на мажаре и не соль везут, а какой-то скарб. Улька удивляется:
— Что мы везем, Георгий?
— Аль не ведомо? Уезжаем мы, Улька, к княжичу Борису, А на мажаре всякая утварь.
— А где отец Аверкий?
— Он в Киеве остался…
— Давай и мы останемся.
— Нам нельзя, Улька. Боярин Блуд, отец мой, не велит брать тя в жены.