В то утро, когда на душе у Глеба было особенно тоскливо, вышел он за городские ворота, лес рядом, остановился у дерева, задумался. С ночи воспоминания не покидают его.
Погладил ствол дерева, настывший за зиму, и почудилось, будто ожило оно, задышало. Видно, почувствовало безмолвное дерево скорый приход весны, начало тянуть сок из земли.
Неожиданно Глеб заметил тропинку, она вела в лес. Князь направился по ней, захотел узнать, куда приведет. Шел осторожно, по сторонам поглядывал. Лес, он с виду мирный, а опасность в неожиданности, тут и зверя хищного жди, и человек лихой на пути может встать. Идет Глеб, будто крадется, рука на мече лежит. Но вот впереди поляна, на ней избушка кособокая, крытая дерном, поросшим мелкой засохшей травой. От дождей и непогоды дерн превратился в камень. Из трубы дымок вился.
«Кто живет в избе?» — подумал князь и направился к двери.
У самого входа поленница дров, конура собачья пустая.
Видно, подох пес или волки сожрали. Глеб сделал такое заключение по снегу, набившемуся в конуру.
Открыл князь дверь, а из избы голос:
— Коль явился, внеси дров!
Набрал Глеб охапок поленьев, занес в избу. Горела печь, освещая жилье. У огня сидела старуха в немыслимых одеяниях и подбрасывала в огонь дрова. Князь осмотрелся. Вся изба увешана пучками сухих трав. «Кто эта старуха, — подумал князь, — ужли Баба Яга?»
Сложил дрова у ног Бабы Яги, та и говорит:
— За спиной твоей скамейка, садись, князь.
Еще больше удивился Глеб, откуда ей известно, кто он? А старуха продолжала:
— Дивишься, что князем тебя назвала? Эка мудреность. В Муроме обо мне всем ведомо, и ходят в мою избу лечиться. От них о тебе наслышана. А что ты это, так по одеяниям догадалась. — И засмеялась мелко.
Рассмеялся и Глеб:
— А я уж, бабушка, грех, что и подумал.
— Что заботит тя, князь, по голосу чую.
— Судьбу свою знать хочу, бабушка.
Старуха долго смотрела на Глеба, наконец заговорила:
— Жизнь и судьба, все в воле Божьей. Я же одно могу сказать, князь: в очах твоих читаю доброту, но вокруг тебя, подобно воронам-стервятникам, кружат злые люди, остерегайся их.
— Но, бабушка, о каких злых людях ты речь ведешь? Тем, кто со мной, обид таить на меня не за что.
— Зло, князь, не всегда от обид исходит. У злого человека зло изнутри исходит. Нередко зло порождается завистью. Остерегайся их, князь.
Глеб поднялся:
— Спасибо, бабушка, за слова твои ласковые, за упреждение. Ответь, что принести тебе, когда вдругорядь приду. Старуха метнула на него взгляд, улыбнулась:
— Вот и доброта твоя. Мне же ничего не надобно, не забывают меня люди. А ты в княжьих заботах погрязнешь, обо мне вспомнишь лишь в трудный час. Зовут же меня Дорофея. Иди, князь, и пусть Господь хранит тебя.
Из Переяславля Александр Попович весть подал: несмотря, что и степь еще заснежена, а на дальних засеках замечают печенежские разъезды. Можно ждать набега.
И хотя Владимир был убежден, что раньше весны печенеги не осмелятся, он созвал воевод и старейшин, наказал город крепить…
И застучали плотницкие топоры, тесали бревна, поднимали стены, обносили частоколом посад. Ночами работали при свете факелов, и от их огней небо казалось иссиня-черным.
Великий князь забыл, когда и спал нормально, большую часть времени среди плотников проводил, самолично проверял прочность стен и башен. Все ворота осмотрел, затем к кузнецам пришел:
— Просить вас хочу, своими глазами гляньте на ворота городские, чтоб ни в какие враг прорваться не смог. Ино застучит таран, и слетят створки с петель…
В последний год совсем отяжелел Владимир Святославович, ходил грузно, бороду и усы совсем посеребрило. Даже в кустистые его брови и то седина забралась. Знавшие князя в молодые годы бояре говорили:
— Это лета что с человеком делают! — И сокрушались: — А каким рысаком норовистым был!
— Оно и на нас погляди…
— Да, жизнь свое берет!
Возвращался как-то великий князь во дворец и на том же месте, как в прошлый раз, боярыню Настену встретил:
— Настенушка, ужли уговаривались? Я тя и во сне вижу.
— Полно, Владимир Святославович, для красного слова сказываешь… Гляжу, пожалел бы ты себя, эвон выматываешься.
— Нет, Настенушка, хоть и тяжек хомут княжеский, однако сам надел на свою шею. Теперь до последнего дыхания воз дотяну. А вот тя увидевши, поверь, возрадовался. Ты бы приголубила меня когда, Настенушка, приласкала.
Сказал просяще, сам не ожидал. Откинула боярыня голову, князю в очи заглянула:
— Ты призови, Владимир Святославович, я и приду. Доколь мне любовь свою скрывать.