Дружинника оттирает толпа. Она прихлынула к самому берегу. За спиной у боярина Парамона тысяцкий Гюрята. Ему хорошо, голова над толпой высится. Парамону же, кроме спин да затылков, ничего не видно. Досадно, не каждый день бывает такое, а тут еще боярыня под бок толкает:
— Ну что там, какова, пригожа ль?
— Отстань, неуемная, — злится Парамон. — Тебе-то на кой ее пригожесть, в постель класть будешь, что ли?
Гюрята рассмеялся:
— Не бранись, боярин, чай, она любопытства ради спрашивает. А ты, боярыня, на Парамона не серчай, ростом он мал уродился. Я те лучше обсказывать буду. Дракары-то видны те либо и их не разглядишь?
— Ладьи свевские мне видать, — охотно отвечает боярыня. — Сколь их, две?
— Две. Боле ничего нет.
— Может, то все враки? — сомневается мастеровой, стоявший обочь от Гюряты. — Может, всего-навсего торговые свевы приплыли и никакой княгини с ними нет?
— Дай час, увидим, — спокойно отвечает Гюрята и оглаживает бороду.
Его глаза устремлены на Волхов, где у самого причала покачиваются со спущенными парусами дракары свевов. Борта у них смолистые, высокие, с узкими весельными прорезями. Нос самого большого украшает позолоченная голова хищного грифа.
Издали Гюряте видно, как свевы возятся со сходнями, крепят их.
Прибежали дружинники, оттеснили толпу от берега, стали тыном.
— Значит, жди, скоро князь пожалует, — заключил мастеровой.
Парамонова боярыня приподнялась на носки, вытянула по-гусиному шею, промолвила недовольно:
— Ничего не вижу. Сказывала, пойдем раньше. Экой!
Боярин смолчал. Негоже пререкаться с бабой, пусть даже с боярыней, да еще меж людей. На то хоромы есть. А тысяцкий рад, боярыню подзуживает:
— Вестимо, надо было загодя явиться. Ну да Парамон завсегда так, нет о жене подумать. Ты уж, боярыня, построже с ним, Парамон доброго слова не понимает, я его с мальства знаю.
— Эк и не совестно те, Гюрята, иль боярыня молодка какая, — пристыдил тысяцкого Парамон и, обиженный, выбрался из толпы. Следом ушла и боярыня.
Тут народ зашумел:
— Князь Ярослав идет!
— Где? Что-то не примечу!
— Да вона, с пригорка спускается!
— Ага, теперь разглядел.
— Разглядел, когда носом ткнули! — подметил сосед Гюряты, и в ответ раздались редкие смешки.
Ярослав шел в окружении рынд, по правую и левую руку воеводы, Добрыня и Будый. Воеводы оба на подбор, высокие, плечистые, шагают грузно. Князь им чуть выше плеча, ко всему худ. На Ярославе алый кафтан, шитый серебром, соболья шапка и сапоги зеленого сафьяна. У воевод шубы тонкого сукна, под ними кольчатая броня на всяк случай. Кто знает, с чем явились свевы. Сапоги, как и на князе, сафьяновые, а шапки из отборной куницы.
Шагов за десять до дракаров воеводы отстали от Ярослава, а он приблизился к сходням. Навстречу шла Ирина, Ингигерда, в длинном до пят платье из черного бархата, на плечи накинут узорчатый плат, а непокрытую голову обвивала золотистая коса.
Замер Ярослав, а толпа ахнула:
— Соромно, волосы-то напоказ выставила…
— Ха, в заморских странах, видать, и нагишом стыду нет.
Гюрята на баб прицыкнул:
— Не трещите, подобно сорокам, поживет княгиня на Руси, обвыкнется.
Высоко несет голову дочь свевского короля, гордо, на люд внимания не обращает, будто и нет никого на берегу. Со сходней на землю ступила твердо, князю поклон отвесила не поясной, по русским обычаям, а по заморскому — чуть голову склонила.
«Властна, видать, будет княгиня», — подумал Гюрята, и, будто разгадав его мысли, мастеровой рядом проговорил:
— Идет-то как, ты погляди, не иначе кремень-баба! А лик то бел да пригож, ишь ты…
— Ай да Антип! — подметил его товарищ. — Княгине хвалу воздает, своей жены не примечает.
— Своя-то она своя, — проговорил мастеровой Антип, — ее каждодневно зрить не возбраняется, а вот княгиню-то, да еще заморскую, в кои лета поглядеть довелось.
— Коли так, разглядывай. Ай и в самом разе стойко ходит варяжская невеста.
Ярослав уже подал Ирине руку, повел с пристани. Часть свевов осталась на дракарах, а десятка три, закованных в броню, с копьями и короткими мечами, стуча по бревенчатому настилу тяжелыми сапогами, двинулись следом за Ириной. На викингах рогатые шлемы, поверх брони накинуты темные, подбитые мехом плащи. Свевы шли по два в ряд, все безбородые, с отвисшими усами. Лишь у одного ярла, шагавшего впереди, с черной повязкой, прикрывавшей глаз, седая борода и плащ не как у всех, златотканый. Гюрята знал этого ярла Якуна, старого варяжского воина, и не удивился, что король Олаф доверил ему охранять дочь. Верный языческой клятве на мече, он сражался под Антиохией с сарацинами, служил в гвардии базилевса, водил торговые караваны.