Их любовь так не верила в возможность подобного несчастья, что они с легким сердцем установили для себя жестокий закон: все или ничего! Любая половинчатость отводилась заранее, как несмываемая обида, оскорбление для другого. Таковы были их понятия о любви, вросшие в них вместе с любовью. Они жили дорогим для них воспоминанием о первом их знакомстве на гимназической елке, когда они ударили по рукам: всегда говорить друг другу только правду.
И вот за последнюю неделю в Марфине, день за днем убеждаясь, что ему не удается выбросить из головы и из своего воображения Елену, Костя вспомнил об их с Олей условии. Впрочем, если бы не вспомнил, все равно не решился бы ей солгать или утаить от нее то, что с ним стряслось. Надеть на себя маску спокойной ласковости? Целовать Олю, думая о другой?.. На это он просто был не способен. Делить себя надвое Константин не мог даже в мыслях, пойти на это для него значило пойти на казнь.
Когда вечером они увиделись дома, ему казалось, что Оля заметит в нем перемену. А она беспечно отдавалась радостям встречи.
— Знаешь, Олечка, — начал он нарочито беспечно… и умолк, чувствуя в тоне своего голоса фальшь.
— Что, Костик?
— Сейчас я тебе скажу… — уныло отвечал он и опять запнулся, слушая свои слова, как чужие. — Помнишь наше условие сразу сказать, если кто-нибудь другой понравится?..
Всего лишь секунду Оля помедлила с ответом.
— Помню.
— Так вот… Я обнаружил, что могу думать не только о тебе. Обнаружил я это в Марфине.
Оля смотрела на него широко раскрытыми глазами. Потом подошла к столу и вынула из ящика письмо.
— Но ведь ты… Вот что ты писал мне из Марфина! Когда же это могло с тобой случиться?
Она глядела на него и светло улыбалась.
— Ты же мне правду писал? Значит, все, что ты сейчас говоришь, — это вздор! Не мог же ты за две недели разлюбить меня!
Смеясь, она схватила Костю за руки и трясла их, точно желая разбудить его.
— Что случилось, милый? Неужели ты мог изменить мне?.. Этого не может быть! Я не поверю!
— Нет, нет! — спешил он ее успокоить. — То есть как считать… Я понял это все, когда она уже уехала.
— Что понял? Кто она? Ничего не понимаю!..
Только теперь она перестала улыбаться и изменилась в лице.
Они сели рядом, и Костя чистосердечно, с излишними подробностями и сгущая краски, потому что он осуждал себя, объяснил ей, что с ним творилось. В конце концов, ему не о чем было рассказывать, как только о своих внутренних колебаниях. Это был предел откровенности. Ольга слушала, не сводя с него глаз и продолжая держать его за руку.
— Хуже всего, — мрачно заключил Костя, — что вот я уже с тобой, а выбросить ее из головы не могу. Я даже думаю, что если бы я действительно тебе изменил… тьфу, дурацкое слово! — то было бы, наверно, проще. Я бы или не вернулся, или вернулся бы к тебе прежним… если б ты смогла простить меня.
— Какие глупости ты говоришь! — воскликнула Ольга, оставляя его руку и поднимаясь.
— Оля, мне тяжело очень!.. Я знал, что растревожу тебя. Но ведь я должен был тебе сказать, правда? Должен?
— Должен.
Оля отошла от него и с минуту стояла молча, глядя в окно.
— Неужели ты мог бы мне изменить? — спросила она, оборачиваясь.
— Никогда! — горячо ответил он. — Изменить — значит обмануть тебя, солгать. Я тебе никогда не солгу!
— А если полюбишь другую? Ведь это может случиться.
— Первой от меня об этом узнаешь ты, Олик! Зачем ты сомневаешься во мне?
Но она думала о своем и печально качала головой.
— Раз тебе могла понравиться другая, значит, и уйти совсем от меня можешь. А я-то, дурочка, никогда этого не допускала! Глупая!..
Она закусила губу и отвела протянутую им руку.
— Нет, не нужно. Давай выполнять наш уговор. Пока ты снова не будешь думать только обо мне одной, мы останемся товарищами… и только.
Она отвернулась и вышла.
Он сказал: «Мне показалось, что я ее могу полюбить, и я до сих пор не могу решить, правда это или нет?..» Но как же могло это с ним случиться?
«Значит, я не та, какая нужна ему? — спрашивала себя Оля. — Отчего же до сих пор он не мог без меня жить?»