Такова была эта райская идиллия на клубном занавесе.
— Где же оратель? — закричал Федюня, когда, отогнув угол одеяла, вышел Алеша, уже загримированный, с бородой и толстым животом, сказать перед спектаклем несколько пояснительных слов. — Аль обманули?..
Зрители зашикали. Буян угомонился.
Пьеса была та самая, о которой читатель уже знает из Тимошиного рассказа у Пересветовых, в Москве. Текст актеры помнили твердо.
Тем временем из Каменки прискакал верхом секретарь волостной организации комсомола Илюша Григорьев. Во время антракта он вышел к занавесу с речью о предстоящих перевыборах сельского Совета.
Слушали тихо: Лишь когда Илья призвал крестьян заявлять на перевыборах свои нужды открыто, старик Софрон, по прозвищу «Дулёпа», перебил оратора:
— Все одно, милок, правды тебе не скажут. Боятся!
— Кого боятся?
— Да ить кто кого. Кто вашего брата, а кто хоть вот, к примеру назвать, Федюню.
Ряды сидящих шевельнулись, но не засмеялся никто. Федюня обернулся:
— Чего меня задеёшь, дед? Чего я тебе сделал?
— В шею меня давеча, вот чего!
— Да это я шутейно…
— Не бойся, дедушка, — сказал Софрону Илья, — выкладывай смело всю правду! Ничего тебе за это не будет.
— А мне что выкладывать? Я человек старый, по-вашему не научен. Походил, помню, год в школу, да бросил. Батюшка-покойник так за виски выдрал, что рассерчал я на него, царство ему небесное. Так и остался я при двух действиях арифметики, а всех четырех и до сих пор не знаю. Меня учили складать да умножать, а теперь, вишь, учат отнимать да делить…
На скамьях засмеялись.
— Ты что это, — с улыбкой отвечал Илюша, — против коммунизма загибаешь, дедушка? Это ты зря! Мы, большевики, не только отнимать да делить учим. Вон у нас в Каменке коммуна образовалась, сложили вместе бедняки свои хозяйства и живут. Мы за все четыре действия.
— Воровства больно много развелось, — возразил дед. — С воровством советская власть борется. Воровства не будет, когда продуктов будет изобилие. Каждый возьмет себе, сколько ему надо, и незачем будет никому воровать.
— Всё отымут! — с авторитетным видом, вставая с места и оборачиваясь к публике, заявил пьяный Федюня. — Начисто отымут, и нечего будет воровать.
Он сел, но тут вскочил дед Софрон Дулёпа.
— Слышишь? — закричал он докладчику. — Слышишь? Вон кто у нас в Варежке коммунист! А ты говоришь — скажи правду, не бойся…
— Что-то я у вас ничего не разберу, кто про что говорит, — сказал Григорьев. — Или говорите яснее, или не мешайте мне.
Остальную часть его речи дослушали спокойно.
За кулисами между тем к приоткрытому окну подошли парни. Семка Нигвоздёв пальцем подозвал загримированного Алешу и шепнул ему:
— Дай-ка нам, Алеха, на часок печатку!
— Чего? — не сообразил тот.
— Печатку, говорю!.. Да ты не бойся, мы только подуем на нее и отдадим назад. Дай-ка, слышь! — подмигнул он.
— А, это ты про печать, — понял Бабушкин и схитрил: — У меня уж ее нет, Ивану Ильичу отдал.
— Врешь!
— Чего мне врать? Все равно бы не дал, кабы и у меня была. Права не имею.
Тогда парни стали требовать, чтобы он дал им из сельсоветских денег на выпивку. На днях им ехать по призыву на военную службу, в Нижний Ломов.
— С ума вы спятили! — отвечал Бабушкин шепотом, чтобы не услышали в зрительном зале. — Откуда у сельсовета деньги на выпивку? Как я в них отчитаюсь? Свои из кармана выну? Дал бы своих, да нету.
— Ну, гляди! — Семка погрозил кулачищем. — Обыски делаешь? Своих вареженцев в армию отправляешь? А рекрутов угостить казенных денег жалеешь?
Алексей затворил окно и заставил его свободной декорацией. Через минуту в окно постучали, а еще минутой позже стекло зазвенело, — камень стукнулся в декорацию. Сидящие в зале вытягивали шеи: что там такое?
Шум не повторился, действие продолжалось.
После спектакля Илья Григорьев спросил Алешу:
— Чего это ваш дед Дулёпа про Федюню плел, будто он коммунист?
— Какой там коммунист! Боится Дулёпа сказать прямо, что Федюня вор.
— А он вор?
— Черт его знает, так говорят. Помогает будто конокрадам лошадей сбывать на сторону. А как докажешь?
— И этот жулик апостола в церкви читает?
— Читает. Нигвоздята с ним путаются, а уж эти — прямые воры. Недавно из Владыкина чужую корову привели в лаптях.
— Чего же они не в тюрьме?
— Свидетели показать боятся.