— Да! Темна ваша Варежка!
— Ты бы к нам почаще с докладами ездил. Ты член партии.
— Тебе тоже пора, вчерась мне в волостной ячейке сказали: пусть подает Алешка в кандидаты, примем.
Подошел Дулёпа и спросил у Ильи:
— Кто же теперь надо всеми старшой, заместо Ленина? Калинин?
— Старшой как был надо всеми Центральный Комитет партии, так и остался.
Дулёпа осмотрелся, сощурился и хитро подмигнул.
— Ленин-то умер! Вот и надеются…
— Кто надеются?.. Что ты все крутишь, дед? — осердился Бабушкин. — Коли знаешь чего, говори прямо! Сказал же тебе Илья, что ничего за это не будет.
Старик посмотрел на Илью, потом на Алешу, почмокал языком и отошел от них.
До отправки в Нижний Ломов призывники (рекрута, как в деревнях называли их по-прежнему) целую неделю гуляли. Варили и пили самогон, затевали драки. Проломили кому-то голову — это считалось в порядке вещей…
Сельский клуб не в силах был отвадить молодежь от старых привычек. Как и прежде, несколько изб в разных концах села нанимались девками с осени для посиделок, за плату, которую они в складчину вносили хозяйкам — холстом, пшенцом, мукой, яичками или деньгами. В эти «избенки» осенними и зимними долгими вечерами сходились посидеть — кто с шитьем, кто с пряжей, а кто просто ради смеха, болтовни и свиданий. Молодежь с гармошкой и с песнями ходила по селу от одной такой избенки к другой.
На посиделках бывали и вареженские комсомольцы, пытаясь отвадить парней от грубостей, сквернословия и драк.
На этот раз в избенку к тетке Паране пришел Бабушкин вместе с Тимошей Нагорновым. Из парней они явились первыми. Девушки беседовали за столом, две из них пряли, расположившись с донцами на скамейках. Две сидели на печке, свесив оттуда ноги в грязных башмаках, и плевались на пол кожурой от подсолнухов. В углу за печкой шептались и пересмеивались.
— Девчата, — сказал входя Алеша, — кто хочет новый занавес шить?
— Какой занавес?
— В клуб, на сцену. Кумачу купили.
— А старый?
— Старый сдерем на портянки.
— Ай, мамочки! Жалко! — сказала одна из девок с печки. — Больно гожа на ем картинка написана.
— Уж и гожа! — возразила Груня Пронина, сидевшая за столом. — Зверь, словно черт, хвостатый.
— Да уж пригляделись как-то к нему.
— А что на новом напишут?
— Напишем, может, что-нибудь, — отвечал Алеша. — Сперва сшить надо. Взялась Людмила Андревна, у нее дома, у тетки, швейная машинка есть. Ей помочь надо, сказала — прислать девчат.
— Я пойду! Я!.. Я!..
Алексей отобрал двух, и они выбежали, накинув на плечи кацавейки. За столом подвигались, высвобождая места парням. Садясь, Алеша предложил:
— Хотите послушать? Я занятный рассказ прочитал. «Фаталист» называется. Читал — прямо не мог оторваться.
— О чем это?
— Как один офицер в старое время, поручик, по имени Вулич… Он, значит, из сербов был, а служил у нашего царя в войсках. В Россию нанялся. Было это, сказать не соврать, годов сто назад.
— А кто этот рассказ сочинил?
— Лермонтов, Пензенской нашей губернии писатель. Вулич любил в карты играть, а на женщин там или барышень вовсе никакого внимания не обращал.
— Расскажи, расскажи!
С печки спрыгнули, из угла подошли к столу.
— Эти карты — хуже нет! — вздохнула Груня, когда Алексей рассказал, как поручик Вулич даже ночью, в цепи, во время перестрелки, отыскивал партнера, чтобы уплатить карточный долг. — Вон Нигвоздята только и знают в двадцать одно лупить. Откуда они только деньги берут играть? Вчерась пришли к тетке Дарье и нам посиделки сорвали.
Рассказ подошел к тому, как Вулич снял со стены первый попавшийся пистолет и приложил к своему виску. Слушательницы взвизгнули. Курок осекся без выстрела, и раздались восклицания:
— Слава те господи!.. Нешто можно! А если б он был заряжен?
— Вот точно так кто-то и сказал тогда: «Иду на спор, что пистолет не заряжен!» — «Посмотрим, — говорит Вулич, — заряжен он или нет». И целится в фуражку, — на стене висела. Бац! Дым на всю комнату!.. Фуражка с гвоздя долой.
— Заряжен был?! — воскликнул Тимоша.
— Да. Ну а теперь Вулич взял со стола червонцы, спорил на которые, и пересыпал себе в кошелек.
— Кабы не осечка, себя бы убил! — говорили девушки.
— А то как же! На то и спор шел на червонцы. Либо пан, либо пропал.
— Выходит, червонцы и раньше были? Не только при советской власти?
— Это золотые монеты называли тогда червонцами, нам Людмила Андревна из одной книжки читала…
— Ну, досказывай! — теребил Алексея Тимоша.