Пересветов поделился московскими новостями: Троцкий совсем недавно выпустил новую книгу, о 1917 годе. Перепечатал в ней свои старые статьи и пытается изобразить дело так, будто не он пришел к Ленину, а Ленин к нему. Костя думает, что оставить эту книгу без ответа партийная печать не сможет. Нападает на Каменева и Зиновьева за их октябрьское дезертирство. В составлении примечаний к книге участвовал Геллер и еще кое-кто из институтцев.
— Что же это? — обескураженно спрашивал Сандрик. — Года не прошло — и новая дискуссия?..
Ранним утром Костя вышел на балкон. В первых лучах солнца широкий пруд, окруженный старым тенистым парком, клубился туманом. В центре пруда, на острове, картинно высилась каменная глыба, на ней бронзовый орел, распахнувший крылья. В стороне виднелась мельничная плотина.
Молодые люди спустились в парк и гуськом побежали, в трусиках, по аллее вдоль берега.
Перед завтраком Костя побрился у открытого окна, Кирилл опрыскал его одеколоном. Костей владело непривычное чувство легкости от сознания, что сегодня работать не нужно. «Чудно́!» — думал он и невольно улыбался.
Летней столовой служила галерейка первого этажа, с панорамным видом на пруд. За длинным общим столом теснились и весело шумели отдыхающие. Пробираясь к отдельному столику по-за спинками стульев, Костя почувствовал, что его провожает взглядом Уманская, но обернуться в ее сторону почему-то не захотел.
«Мыфка» оказалась крохотной девчушкой, похожей на одуванчик. Клубок пепельно-желтых волос, подобных взбитой пене, колыхался над тоненькой, как полевая былинка, шеей, своей воздушностью подчеркивая худобу необычайно живого курносого личика, с широко раскрытыми светло-голубыми глазами. Звали ее Женей.
— Угадай, какая сегодня новость! — встретила она Сандрика возгласом, махая только что полученным вчерашним номером «Правды». — Нас признала Франция!
Познакомившись с новичком, она продолжала чирикать воробушком, повертываясь то к Флёнушкину, то к своей подруге, которую называла «Надин». Полноватая и белолицая, с гладко зачесанными рыжими волосами, Надя, пожимая Костину руку, нахмурилась и покраснела, будто конфузясь. И после этого каждый раз, кто бы к ней ни обратился, она вспыхивала и хмурилась, точно тушила себя.
У Жени слова вылетали пачками, некоторые можно было понять лишь по общему смыслу:
— Винти ли… Пмаете? Пмаеф?..
— Как тебе нравится нафа пуфкинифтка? — спросил Костю Флёнушкин.
— Сандрик, перестань издеваться, я съем твое пирофное, — с полным добродушием пригрозила девушка.
Они расхваливали свой уютный стол и бранили общий.
— Ты подумай, — говорил Сандрик, — там даже неприличного анекдота рассказать нельзя, а здесь я рассказываю — и ничего!
Надя вспыхнула, а «Мыфка» поперхнулась и возмущенно вскричала:
— Зачем ты вреф? Что подумает о нас твой товарифф?
Красавец Кирилл, молча улыбаясь, вертел в пальцах хлебный комочек в ожидании кофе.
Сандрик между тем начал рассказывать серию анекдотов. Пример постоянства; пятидесятилетний отец семейства говорит: «Я влюбился в мою будущую жену, когда ей стукнуло семнадцать лет, и с тех пор влюбляюсь только в семнадцатилетних». Одного из студентов-философов спросили, что он сегодня видел во сне. Он отвечал: «Производительные силы и производственные отношения».
Костя поинтересовался у Жени работой Пушкинского дома. Сандрик вмешался:
— Ты серьезно веришь, что они делом занимаются? Вот их научные труды. Например, жил ли Пушкин с графиней Фикельмон, это неизвестно… — Тут Надин сделалась краснее мака, а от Жени Сандрик получил ложкой по лбу, но продолжал, не смущаясь: — И вот целая литература приводится, чтобы доказать, что это действительно неизвестно. А в музее у них показывают пистолеты и самовар и поясняют: «Из самовара этого Пушкин чаю не пил, а из пистолетов этих не стрелял».
После завтрака Флёнушкин показал Косте сводчатую гостиную «с телефоном»: произнесенное в любом углу шепотом слово долетало в противоположный, будто сказанное на ухо. Пересветов должен был зайти в угол, но поблизости сидела в кресле-качалке Уманская, около нее стояли молодые люди. Костя сказал Флёнушкину:
— Пройдемся лучше по парку.
Они погуляли. У пристани многочисленная шумная компания молодежи выбирала лодки. Сандрик побежал в будку за веслами, а Костя присел на корточки отвязывать от прикола ялик.
— Нет уж, без меня тоните! — кричала Уманская, когда ее компаньоны, садясь в лодку с криками и писком, зачерпнули бортом воды. — Я к кому-нибудь еще подсяду… Можно к вам, товарищ Пересветов? — услышал Костя над собой ее голос.