— Пожалуйста!
— К нам, к нам! — закричал подбегавший с веслами Флёнушкин. — Это называется похищение сабинянки!
Он протянул ей руку, и лодка качнулась под их тяжестью. Уманская села за руль, Костя за весла.
Через минуту ялик вылетел на середину пруда. Густая раскидистая зелень отовсюду подступала к воде, исчерченной блестевшими на солнце волновыми хвостами от скользивших по ней лодок. Костю не покидало чувство полной беззаботности, им словно управлял кто-то другой, ничему не хотелось противиться. Сандрик что-то острил, Уманская улыбалась, перебирая пальцами рулевые веревочки. Костя старательно греб, оглядываясь на другие лодки.
После обеда Пересветов с наслаждением растянулся в постели и проспал не только мертвый час, но и вечерний чай. Встав, ходил полусонный, точно спьяну, под действием свежего воздуха и сказавшейся наконец усталости.
За ужином Флёнушкин объявил, что в зале через полчаса представлена будет басня Крылова «Демьянова уха».
Желающих взглянуть нашлось много, стулья носили из столовой. На импровизированную сцену вышли два толстых купца, подпоясанных разноцветными кушаками; одним из купцов был загримирован Сандрик. Толстая купчиха внесла огромную миску с кипятком, изображавшим уху, Демьян с женой усердно потчевали гостя. Действие шло в точности по крыловскому тексту: «Соседушка, мой свет, пожалуйста, покушай» — и так далее, пока сосед не убегал, «схватив в охапку кушак и шапку». Авторские реплики, мило шепелявя, читала Женя-«Мыфка».
Пересветов скептически улыбался. Между тем Женя — конферансье, она же, оказывается, инициаторша и режиссер спектакля, — разъяснила публике, что так ставил «Демьянову уху» старый театр царского времени, когда цензура не дозволяла правдиво раскрыть истинный замысел великого баснописца. А вот сейчас новый, современный театр покажет наконец басню в подлинном ее виде. До сих пор наивно полагали, что Иван Андреевич Крылов действительно писал о купцах. На самом же деле он имел в виду «нафе нынефнее время», утверждала она, и среду советских служащих.
«Мыфка» перечислила действующих лиц басни: Замужняя совбарышня, ее Муж, их сын пионер Слава, Домработница и Сосед по коммунальной квартире.
Действие открылось тем, что «Замужняя совбарышня» уселась перед зеркалом красить губки. Зрители засмеялись. Между тем на сцене постучали в дверь, и Домработница объявила:
— Сосед!
Вышел худой, как глиста, пижонистого вида молодящийся Сосед, плешивый, с подрисованными усиками.
— Ушко! — нежно потребовал он, извиваясь перед соседкой в поклоне.
— «Соседуфко»! — подытожила, вызывая в зале новое оживление, ведущая спектакль Женя. — Итак, товариффи, вы слыфали, как первое слово знаменитой басни расфифровано нафим современным театром соверфенно в духе истинного замысла баснописца: «Сосед — уфко».
Совбарышня подставила ушко для поцелуя и, обнимая Соседа, томно вымолвила:
— Мой!..
Сосед же, отвечая на объятие, свободной рукой потянулся к выключателю и потушил электричество. Тут отворилась дверь, вошел Муж и возмущенно закричал:
— Свет!!
— «Соседуфко, мой свет!» — прокомментировала Женя.
Зрители уже сами соображали, что к чему, продолжая смеяться. В том же духе разыграны были дальнейшие слова крыловской басни. Когда хозяйка усадила Соседа за стол и угощала ухой, а тот отказывался: «Я сыт по горло», то Муж издевательски бурчал: «Нужды нет?..»
Инсценировка слов: «Ушица, ей-же-ей, на славу сварена» — завершалась следующим образом: звонил телефон — Домработница звала: «Славу!» Выбегал как сумасшедший Слава, — в трусиках и пионерском галстуке, ростом почти в два метра (Кирилл), натыкался на Домработницу и опрокидывал на себя миску горячей ухи. Все на сцене дружно кричали: «Сварен!», а Слава подхватывал крик и вопил:
— А-а-а!..
— «На славу сварена!» — подытоживала Женя.
На том представление кончалось.
— Ну и сварили уху! — смеялись зрители. — Иван Андреич в гробу перевернется.
— А в самом деле, как только не фокусничают нынешние режиссеры!
— Это что же, вы театр Мейерхольда прохватываете? — спросил Пересветов возбужденную успехом Женю.
Ее все обступили.
— Что ваш московский Мейерхольд! — задорно отвечала она. — У него только лестницы да качели, а вот у нас в Ленинграде «фэксы» его давным-давно переплюнули. Гоголевскую «Женитьбу» ставили с участием цирковых клоунов, с негритянским оркестром и даже с сыщиком Пинкертоном!