Приятные Сонечкины воспоминания прервала нежная трель телефона. Нет, отважные спасатели не усовестились, решив всё же смилостивиться и помочь замерзающим путникам, это «сдохли» батарейки. Немного помигав на прощание, маленький экран погас.
У Николавны же отношение с мобильной связью было весьма поверхностное. Поэтому, подаренные детьми «сотики» аккуратно покоились в верхнем ящике комода, а затем неизменно передаривались внукам.
Мороз пробирал всё ощутимее. Ноги будто сковало льдом, и как после укола местной анестезии, пальцы онемели и перестали слушаться. Мысль о некупленных тёплых носочках навязчиво крутитилась в голове подобно заезженной пластинке. Окна в машине затянуло морозными узорами. Спустя полчаса это тонкое «вологодское кружево» стало превращаться в оренбургский пуховой платок плотной вязки. Вскоре изморозь мохнатым рельефом в палец толщиной так плотно залепила стёкла, что казалось, люди, как персонажи мистического триллера, закупорены в мягкую белую капсулу и существует отдельно от всего суетного мира, не подчиняясь общим законам времени. Наступила полная тишина. Внутри изолированной капсулы витала тень беды, пожирая людей изнутри и подтачивая их волю с каждой тягучей минутой.
Самый ужасный стресс не единомоментный, когда ты: «Ах! – испугался, а потом, – Фу-у…» и отлегло. Но более жуткий страх – нарастающий, растянутый во времени, когда сидишь в безвыходном положении и не знаешь, кончится это когда-нибудь или нет…
И как всегда бывает в таких случаях, погасшая надежда жалила больше самой беды. Недаром одна из злейших пыток мрака состоит в том, чтобы дать надежду и отнять её, дать и отнять – и так до бесконечности. Искушение надеждой – это пытка льдом и огнём.
Дмитрий Емец «Мефодий Буслаев. Месть Валькирий»
Томительную неизбежность всколыхнул порывистый Гарри. Он шумно плюхнулся в салон и стал рассказывать и изображать предпринятые им меры, по-итальянски темпераментно жестикулируя, насколько было возможно в стеснённых условиях кабины. Милосердно опуская то, что все попытки потерпели фиаско, излишне нагоняя на себя бодрость, Гарри изо всех сил пытался внушить уверенность своим скисшим подопечным. Но в чём он действительно не притворялся, это невероятная стойкая вера, что всё будет хорошо. Он даже впал в некий необъяснимый азарт, видимо, свойственный исключительно героям детских волшебных сказок:
– Не унывайте, барышни, рядом с вами такой красавец-парень встал на ночлег – Вася! На гружёной мясом громадине. Видите, вон рядом. И огни аварийные включил, теперь нам точно помогут. Если что – мы не одни, а это в нашем положении уже не мало!
– Гарри Борисович, у вас же все ноги мокрые! – громогласно ужаснулась Николавна, отыскав среди беспорядка свои толстенные очки.
Действительно его серые брюки до колена были насквозь пропитаны грязной влагой, замёрзли и покрылись твёрдой коркой. Впотьмах штанины смотрелись, как металлические. О том, что творится в щёголеватых узких ботинках, можно было только догадываться.
Николавна и Сонечка чуть ли не насильно усадили шефа к себе на заднее сидение в серединку, набросив на него всю одежду, что только можно было найти в салоне.
– Ничего, двое индейцев под одним одеялом не замёрзнут, а тем более трое! – бодрился Гарри.
Фигурой Николавна – «центнер с гектара», как сказал бы Толик-Мимо-Кассы, который сам – два центнера. И хоть занимала бессовестно много места, но и польза от неё была немалая – она словно отапливала заснеженную берлогу изнутри, как мать-медведица обогревает двух своих косолапых несмышлёнышей во время зимней спячки. Вдруг Большая Медведица зашевелилась, заворочалась, пытаясь поудобнее пристроить ушибленную ногу, так что снежная колыбель на троих опасно покачнулась.
– Ой, чего это! Смотрите, ВОДКА!!! – Николавна вытащила из под сиденья закативщуюся туда бутылку белой «Посольской», – это же Шамиль Махмудович нам в дорогу сунул. Гляди-ка, не разбилась! Теперь выживем!!!
– Девчёнки, сейчас греться будем, – заверил Гарри и молниеносно скрутил пробку. «Однако – стаж!» – отметила про себя Сонечка, и одновременно всё у неё внутри сжалось, как перед прыжком с высокой кручи.