4. Энциклопедичность. «Со смертью Ландау и Фейнмана из физики, по-видимому, ушли последние энциклопедисты. <…> Для Ландау нет априори неинтересных тем. Все, что доступно теоретическому анализу и может быть доведено до получения нового, неизвестного ранее результата, достойно внимания. Конечно, речь не идет о тривиальных задачах.
Ландау их достаточно строго отметал». Далее М.И. Каганов конкретизирует: «Эту черту (широту интересов) я бы назвал отсутствием снобизма, <…> независимостью от моды» [Там же, С. 31].
5. «Способность самим создать новую моду», по М.И. Каганову, есть пятая черта Школы Ландау: «Она умела моду приспосабливать к своему стилю, а не наоборот». «Работы, выполненные в Школе Ландау и, прежде всего самим Ландау, несомненно, были нередко “законодателями моды”. Приведу лишь один пример: теория Ферми-жидкости» [Там же, С. 32].
6. Мировой класс, отсутствие признаков провинциализма — так можно понять М.И. Каганова, переходящего к характеристике шестой черты Школы Ландау: «Трудность общения, невозможность участвовать в важных конференциях и семинарах (зарубежом) <…> не давали права на снижение требовательности при оценке приоритета работы. Даже тогда, когда из-за отсутствия своевременной информации кто-то переоткрывал уже открытое кем-то за границей. “Не повезло, жаль, конечно”, но никакой скидки» [Там же, С. 33].
7. Абсолютная научная честность. «Никто никогда не приписывался к чужим работам, даже если имел такую возможность — на правах сильного (например, руководителя отдела). Десятки лет я работал под руководством И.М. Лифшица, многие годы в непосредственном контакте с ведущими физиками Школы Ландау, и я не помню ни одной жалобы, ни одного разбирательства присвоения результатов» [Там же, С. 33].
(Должен заметить, что после смерти Ландау ситуация, как и следовало ожидать, изменилась. Так, возник конфликт Е.М. Лифшица с А.А. Абрикосовым из-за того, что последний обвинил Ландау в «зажиме» его идеи о квантовых вихрях в гелии-И; в то же время теорию таких вихрей сам Ландау построил вместе с Лифшицем, но сначала неверную, а затем, исправленную — чуть позже Фейнмана, за которым и остался приоритет. С просьбой стать арбитром в этом историческом конфликте Лифшиц даже обратился к Дж. Бардину (см. подраздел об А.А. Абрикосове в Главе 6). М.И. Каганов знал о конфликте между упомянутыми физиками, но в своей книге он об этом не пишет.)
К перечисленным профессиональным признакам коллектива Школы Ландау М.И. Каганов добавляет «общечеловеческие»: «Наиболее характерным для них было несколько брезгливое отношение к политике. Никто всерьез не относился к догматическому марксизму-ленинизму, хотя, по-видимому, вера в “социализм с человеческим лицом” была у многих. Никто не делал карьеру в партийных, профсоюзных или советских органах, никто не боролся “за мир”, с сионизмом, не брал обязательств, не осуждал вейсманистов-морганистов, кибернетиков, не восхвалял Лепешинскую, Башьяна, не осуждал А.Д. Сахарова <…> Школа <…> была по тем временам удивительно беспартийной. Членство в партии нескольких близких к Ландау физиков-теоретиков, вступивших в партию во время войны (среди них был и я) — не влияло на их поведение <…> При создании и функционировании Института имени Ландау была необходимость “играть по правилам”. Это привело к необходимости ряду лиц пожертвовать собой (так это воспринималось) — вступить в партию. Их партийная принадлежность воспринималась как дань необходимости» [Там же, С. 42].
«У этой проблемы есть и другая сторона. <…> Похоже, в Школе Ландау было мало активных диссидентов <в 1960—1970-х гг. это были борцы за выезд в Израиль — В.Г. Левич и Н.Н. Мейман. — Прим. Б.Г.> — тех, кто подписывал письма протеста или защиты осужденных, пытался прорваться на “открытые” процессы, участвовал в митингах. При этом, я знаю, читался “самиздат”, привозились <…> изданные за рубежом книги (“тамиздат”) и передавались из рук в руки. Нельзя ни в коей мере считать, что Школа была аполитичной. Отсутствие (или почти отсутствие) активного диссидентства — результат <…> убеждения, что каждый должен заниматься своим делом, <…> [что] приводило к страху потерять возможность заниматься наукой, если активно включиться в диссидентскую деятельность. Самый разительный пример, конечно, биография Андрея Дмитриевича Сахарова <…>. Но он не принадлежал к Школе Ландау <…>. Но была уверенность, что нашему конформизму есть<…> граница, за которую каждый из “нас” <…> не перешагнет. Положение границ было различно. Оно определялось личным опытом <…>. И было еще какое-то общее для всех “нас” чувство гордости, что “мы” — элита — не подвластны официальной пропаганде, не продаемся откровенно (тут “откровенно” — важное слово)…» [Там же, С. 44].