Для молодого поколения, не знакомого с ощущениями читателя подобных книг в 1960—70-е гг., могу сказать следующее. Главная опасность при обнаружении или доносе состояла не в аресте, за чтение самиздата не сажали. Но в КГБ стали бы требовать назвать источник подобной литературы, а при отказе — почти наверняка лишили бы допуска к закрытым научно-инженерным работам, не допустили бы и до преподавания в вузах, даже школах Москвы (могли разрешить — в школе в провинции). Научная работа физиков, химиков, математиков, геологов на 80–90 % велась по закрытым темам. Они требовали для допуска как минимум так называемой «формы 3» (допуск к материалам для служебного пользования и отраслевым секретам) или нередко даже «формы 2» (допуск к документам, составлявшим государственную тайну не высшего уровня; у нас в институте она требовалась, например, для командировки на месторождение редкометалльного сырья и знакомства с отчетами по его переработке). За лишением «формы» следовало увольнение с работы, недопущение к защите диссертации и т. п., т. е. профессиональный финиш, «беруфсфербот».
Не раз с риском для себя Е.М. привозил из-за границы запрещенные книги. В 1968 г. провез через советскую таможню и подарил мне книгу на английском языке о Шестидневной войне и победе Израиля. Кстати, помню, как в дни этой войны мы ежедневно слушали радио «Коль Исраэль» на русском языке. Я покупал доступные в Москве газеты французской и итальянской компартий «Юманите» и «Унита», в которых публиковались репортажи об этой войне. В них впервые мы увидели фотографии легендарного командующего израильскими войсками генерала Моше Даяна. Одну из фотографий одноглазого генерала я отдал Е.М., чтобы он мог показать ее своим приятелям-физикам.
Однажды, в начале 1970-х на конференции в Международном центре теоретической физики в Триесте Е.М. познакомился с крупнейшим израильским физиком-теоретиком Ювалем Нееманом, с которым, в частности, имел место следующий примечательный разговор с глазу на глаз. Во время прогулки Нееман рассказал Е.М. некоторые подробности Шестидневной войны, в которой он принимал непосредственное участие как заместитель министра обороны Израиля Моше Даяна. Е.М. выражал большое беспокойство за будущее маленького Израиля во враждебном океане арабского окружения. После некоторых колебаний он задал Нееману вопрос об израильском атомном оружии, который как раз в то время начал обсуждаться в мировой прессе: как относиться к таким слухам? Нееман не отвечал. Лифшиц понял, что поставил его в неловкое положение, и добавил: «Наверное, такие вопросы вам вообще не следует задавать?». Нееман сказал: «Вы правильно понимаете». Приехав в Москву, Е.М. рассказал по секрету нам с матерью об этой встрече и об умолчании Ю. Неемана. Он заметил, что ответ скорее всего можно расценить как оптимистический сигнал.
Е.М. мечтал о возможности хотя бы раз посетить Израиль. В те времена это можно было осуществить только путем невозвращения из-за границы (куда Е.М. иногда выезжал), либо вследствие непреклонной борьбы за репатриацию в Израиль. Такое восхождение (как говорят израильтяне) удалось с большим трудом, потерями и ожиданием в течение многих лет нескольким крупным физикам-теоретикам («олимам», т. е. взошедшим на вершину — вернувшимся на этническую родину): Марку Азбелю, Александру Воронелю, Науму Мейману. Е.М. откровенно говорил, что он не готов ни к подобной борьбе, ни к разрыву со своей живительной средой обитания — школой Ландау, Институтом физических проблем, ЖЭТФом; наконец, к разрыву с близкими.
Но существовал и тот рубеж, немалый и рискованный, на который Е.М. готов был выйти и принять бой во имя научных истин. В 1955 г. на сессии в АН СССР, посвященной 50-летию теории относительности, он выступил с докладом. В докладе открыто прозвучало идеологически вредное, еретическое с точки зрения тогдашней государственной философии положение о расширяющейся Вселенной и ее возрасте. Отдел науки ЦК КПСС, осуществлявший текущий контроль за идеологией и поведением ученых, тут же отреагировал. Он письменно указал Академии наук на недопустимость таких выступлений советских ученых и обвинил прежде всего основного докладчика — Е.М. Лифшица. Упомянул и поддержавших его ученых — Гинзбурга, Ландау и Зельдовича [Блох, 2001. С. 343; документ см. ниже, в Приложении]. В результате власти долго еще вычеркивали Лифшица из списков участников зарубежных научных конференций. И только в 1960-х годах он получил разрешение ездить за рубеж — почти всегда за счет приглашающей стороны или за свой счет. Человек, внесший крупный вклад в обороноспособность страны (получивший за это Сталинскую премию и орден Красной Звезды), прославивший ее науку своим Курсом теоретической физики, не удостаивался быть командированным своей страной на международные конференции по этой науке. Туда ездили в основном верноподданные научные ничтожества (хотя бывали исключения). И это тоже был известный парадокс советской эпохи.