Каким был Е.М. в деловых отношениях? Я выделяю его абсолютную обязательность и высочайшую производительность труда. За много лет делового общения с Е.М. (в 1960—1970-х гг.) в качестве редактора (в техническом смысле) двух его книг на русском языке и шести книг во французском переводе, выпускаемых издательством «Мир», мы встречались с ним множество раз. Уславливались о встречах для согласования наработанного пакета из нескольких десятков страниц. Встречи обычно назначались в редакции ЖЭТФ. Ни разу выдающийся ученый не отменил и не перенес встречу с молодым человеком. Ни разу он не опоздал ни на минуту. Мало того, он никогда не отвлекался во время нашей с ним работы за столом (как это обычно бывает с другими людьми) ни к телефонным звонкам, ни по внезапно появившимся неотложным делам — таковых просто не могло быть на уровне организованности и обязательности этого человека. В это время он также не отвлекался на другие редакционные дела. Впрочем, окружающие знали деловые принципы Е.М. и не обращались к нему, когда он был занят с посетителем. Он был на 100 процентов поглощен делом, которое делалось в данную минуту. И потому оно делалось необычайно быстро. Согласование примерно 50–60 страниц текста длилось всего минут 20. Е.М. схватывал мгновенно суть вопроса и тут же находил решение. В первый раз я предпринял попытку убедить его в чем-то путем более подробного обсуждения (как это обычно и бывает). Но она была моментально пресечена.
Однажды, как помню, я начал доказывать, что слова «при интегрировании по дороге теряется одно из значений…» следует заменить на стандартное «при интегрировании по данному пути теряется…». Е.М. ответил: «Оставьте, как есть. Читателю понятно. А я не Лев Толстой». Я продолжал настаивать, что, да, хотя и понятно, но не принято. Он жестко ответил: «Борис, редактор предлагает, а окончательное решение принимает автор». Сам он был выдающимся редактором и многому меня научил. Помню его афоризм: «Основной инструмент редактора — вычеркивание». С тех пор в сложных случаях я так и делаю и тоже советую авторам почаще пользоваться этим инструментом.
Обучение у Е.М. редакторскому ремеслу имело для меня и обратную сторону. Я стал предъявлять слишком высокие требования к многим десяткам редакторов и авторов (в т. ч. моих соавторов). Никто из них не приближался по уровню к Е.М. Лифшицу. Многие из них были покладисты, доброжелательны или ленивы, они доверяли мне все делать самому, в процесс изготовления и правки текста почти не вмешивались. Но попадались и самоуверенные и даже агрессивные бездари — с ними приходилось идти на конфликт. Иногда я им рассказывал про Лифшица-редактора. Разумеется, это их только злило еще больше. Но у меня на душе становилось легче, и я выходил из игры, хотя и с потерями, но не без морального удовлетворения.
Не без колебаний перехожу к последней, чисто яичной части своего рассказа о Е.М. Лифшице, о событиях, которые никогда не освещались в печати. Однако теперь мне это представляется необходимым, чтобы стало ясно, на каком высоком нравственном уровне находился этот человек.
Близкие отношения между Евгением Михайловичем и Зинаидой Ивановной Горобец-Лифщиц, моей матерью, с 1978 г. официальной его женой, возникли в 1948 г., когда З.И. пришла в Институт физпроблем работать заведующей библиотекой. Ее туда рекомендовала директору Анатолию Петровичу Александрову друг их семьи Мария Николаевна Харитон, которая в 1940-е гг. была старшим другом и советчиком моей матери. С самого начала отношения Е.М. и З.И. не были секретом для жены Е.М. Елены Константиновны Березовской, Где-то год спустя З.И. дала понять о них и моему отцу Соломону Борисовичу Ратнеру. О последнем здесь говорить не буду, у него тоже была своя яркая личная жизнь. А их совместная жизнь с З.И. сложилась неважно, и в 1957 г. они официально разошлись к радости обоих их сыновей.
Теперь объясню малопонятное для меня и окружающих, внешне толерантное, хотя по существу, естественно, негативное отношение супруги Лифшица к его отношениям с З.И. Ведь последняя пара, например, открыто появлялась на людях, ежегодно ездила совместно на месяц в отпуск — в Крым, на Кавказ, в Прибалтику, обычно вместе с Ландау. Скорее всего, окружающие (и я для себя тоже) объясняли это реализацией теории свободной любви, которую исповедовал и пропагандировал Ландау, имевший подавляющее влияние на свое окружение. Однако истина была совсем в ином. И лежала она не в плоскости абстрактной теории, а в объеме глубокой и конкретной тайны, своего шкафа со скелетом.