А.Б. Мигдал занимался на профессиональном уровне и скульптурой. Его произведения не раз выставлялись. Подаренные им некоторые работы — горельефы Эйнштейна, памятная доска в честь Померанчука и др. — заняли постоянные места в интерьерах физических институтов. (Во вклейке см. фотографию автопортрета Мигдала, вырезанного из дерева.) Мигдал первым высказал идею о том, чтобы надгробный памятник Ландау был заказан Эрнсту Неизвестному. Вместе с Капицей и Халатниковым они ездили к великому скульптору — смотрели наброски, уточняли детали.
Наконец, хочется процитировать нетривиальные суждения А.Б. Мигдала о духовной жизни у нас в стране и за границей, а также несколько тонких наблюдений, характеризующих известных ученых.
Сын А.Б. Мигдала Саша вспоминает, как они с отцом обсуждали одного из крупнейших советских физиков NN <из контекста ясно, что имеется в виду Н.Н. Боголюбов>: «…перед нами был научный психологический вопрос: как математик NN, автор выдающихся работ по статистике и теории поля, мог сморозить такую чушь <речь идет об обсуждении вопроса о теории конформной симметрии, разработанной с участием А.А. Мигдала> <…> Мы оба были поклонниками NN как ученого. <…> папа восхищался его теорией сверхпроводимости и рассказывал мне, как NN посрамил семинар Ландау своим блестящим докладом о канонических преобразованиях. <…> Моя гипотеза о том, что он — дурак, не сходилась с фактами, и папа предложил более корректную гипотезу ума второго рода: <…> “Ум первого рода — говорить умные слова, ум второго рода — делать умные поступки. У NN когда-то был ум первого рода, но потом он перешел во второй. Думаешь, ему интересно знать, сколько параметров у конформной группы? Он занимается “большой наукой”, где политическая сторона важнее научной. Тебе бы не помешало поучиться у него уму второго рода”».
«Кстати, о цинизме. Когда я уехал в Америку, <…> папа сказал мне на прощание: “Тебе больше всего будет не хватать русской душевности”. <…> Через несколько месяцев я написал ему: “Не знаю, как насчет душевности, но нашего веселого цинизма мне не хватает”. (Очевидно, меня заедала политическая корректность — американская версия ума второго рода.) Он мне ответил: “А тот веселый цинизм, которого тебе не хватает, и есть та самая душевность” <…>» [Там же, С. 65].
О том, как бы отнесся А.Б. Мигдал к эпохе, в которую вступила новая Россия, наверное можно приблизительно судить, взяв за основу слова его сына. Их излагает Е.В. Нетесова, редактор книг А.Б. Мигдала: «Через пару лет после начала российских реформ Саша Мигдал — Александр Аркадьевич — заметил, что если б А.Б. дожил до этих событий, несостоятельность либералов, демократов стала бы для него очень тяжелым ударом. Может быть, это он как-нибудь перенес бы, но при всей своей, мало сказать, неприязни к советской власти, никогда не простил бы нынешним российским властям, как минимум, одного: полного пренебрежения фундаментальной наукой» [Там же, С. 241].
С этим суждением, кстати, перекликаются слова сына еще одного крупнейшего советского физика академика Г.Л. Ландсберга. В книге о А.Б. Мигдале профессор Л.Г Ландсберг высказывается, естественно, от своего собственного имени, но это имя слишком хорошо известно и потому следующее суждение неизбежно воспринимается как экстраполяция взглядов его великого отца: «Сегодня много говорят об эпохе рационализма, о новых государственных и геополитических задачах. Я же совершенно уверен, что здесь прежде всего отражается преступная слепота власти и общества, не понимающих, что такое фундаментальная наука, которая создавалась у нас многими блестящими научными школами несколько десятилетий, а разрушается менее чем за 10 лет. Они просто не понимают, что, оставляя страну без фундаментальной науки, они лишают ее надежды и будущего. При катастрофе надо прежде всего спасать мозг жертвы, а не содержимое туго набитых чужих кошельков <…>. Достучаться до людей с примитивным сознанием просто невозможно, и все слова отскакивают от них за полной ненадобностью» [Там же, С. 176].
И.Б. Куликов, сын репрессированного друга А.Б. Мигдала, живший в его семье как в убежище в течение года, констатирует, как бы подводя итоги этого нашего фрагментарного эссе о А.Б. Мигдале: «Редкий сплав мужества, чести и благородства был в этом человеке».