Автокатастрофа вскрыла нарыв, радикально изменила ситуацию. В первый момент все думали, что Ландау умрет. Попробуем рассуждать, представив себя в шкуре Коры.
Ее испугало только одно: как она сможет дальше существовать с сыном-школьником? На жалкую академическую пенсию по случаю потери кормильца и сколько-то тысяч скопленных рублей? А тут еще Лифшиц «лезет» со своим никому не нужным фондом — ведь ясно, что Ландау и так умирает. Никакого смысла нет к нему ходить — он все равно уже несколько дней без сознания, только деньги будут опять просить эти «общественники». На всякий случай все же лучше лечь в больницу самой. Муж умирает, и у меня, мол, потому плохо с сердцем.
Вдруг сообщение — муж очнулся. Надо срочно менять стратегию — все брать на себя, остальных вышвырнуть, отсечь в первую очередь главного активиста — Лифшица. Опять ему больше всех надо, все бегает, хлопочет… Но час расплаты настал! Муж слаб, скорее всего, останется инвалидом. Больше не побегает за юбками! И вообще теперь он будет зависеть только от нее (этот момент уловил В.Л. Гинзбург). Но, главное, что сохранится его зарплата заведующего отделом, 600 рублей, и еще академические 500 рублей в месяц, да плюс гонорары за книги… А тут подкатила и Ленинская премия (апрель 1962 г.), а за ней совсем уж неожиданно — Нобелевская (октябрь 1962). А муж по-прежнему слаб, работать не может, хлопот с ним очень много. Но это ничего, даже лучше, чем раньше — все видят, что теперь не она в рабской зависимости от него, а он. Вот она, полная его покорность, зависимость от нее, вожделенная абсолютная власть! И денег тоже очень много. Как все повернулось! «Да я вас всех! Тех, кто мне стоял поперек!..». Вот и все причины. А книга Коры — их печатное воплощение, «мщение смертной руки», по выражению Виславы Шимборской, имеющей в виду руку писателя.
Когда я поделился приведенной гипотезой с двумя своими товарищами, первыми прочитавшими мою книгу (А.А. Рогожиным и Д.А. Компанейцем), то, согласившись с ней, оба, независимо сказали одно и то же: следы ненависти Коры к Ландау должны сохраниться в ее книге, их можно найти, если внимательно читать. У каждой лжи должна быть своя маскировка, из-под которой торчат ноги и уши. А Кора — литератор неискусный. Действительно, в книге Коры слишком уж вульгарным выглядит бесконечное щебетание: «Даунька, Заинька и т. д.». Что же она не приехала хотя бы раз взглянуть на «Зайку — Даулечку», когда он умирал в первый месяц? Повторяя Станиславского, хочется сказать про этого «Зайку»: «Не верю!» Ненависть в прошлом к Ландау маскируется неумеренными искусственными словоизвержениями любви к нему «для истории». И опять ее нетрудно понять. Надо было маскировать перед современниками и потомками свои истинные чувства к мужу-Нобелевскому лауреату, с кем и за чей счет она прожила полвека.
И еще. Если женщина искренне любит мужа как мужчину (т. е. не из-за денег и высокого положения в обществе), то она не будет публиковать его писем с шокирующими подробностями, в которых он именно ей описывает, как «осваивает» других дам на курортах [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 109–114; цитаты см. в Гл. 8]. Истинно любящая женщина не стала бы писать об этом, так как это моральное извращение представляет их обоих в крайне негативном виде. А вот жена, имитирующая любовь, может захотеть исповедаться в записках о том, как она «любила и страдала», чтобы массовый читатель проникся к ней сочувствием. Пусть знают, с каким субъектом ей пришлось жить.
Но вернемся к более узкой теме ненависти Коры к Лифшицу, которая была производной от ее глухой ненависти к Ландау.
По словам писателя Голованова, беседовавшего с физиками, дежурившими в больнице, «более всех лечением Дау занимался Лифшиц, которого Кора ненавидела, <…> и понимала, что если Ландау придет в сознание, то Лифшиц на правах старого друга откроет ему глаза на Кору» [«Комсомольская правда», 2 марта 2000]. И Кора упросила врача И.Е. Беляеву, прикрепленного к семье Ландау (супругу профессора А.Ф. Беляева из Института химфизики) положить ее в академическую больницу. (Это рассказывала моей матери сама врач.)