«Графофобия»
Эта характернейшая черта Ландау, которую обычно считали странной врожденной чертой его индивида, на самом деле, по-моему, есть результат сложения двух его мощнейших характерологических векторов — рационализма и эгоцентризма. Рассмотрим это явление.
Многие друзья и коллеги Ландау не раз указывали на его графофобию, т. е. боязнь брать в руки перо, непреодолимое внутреннее сопротивление при необходимости что-либо написать. Вот что пишет по этому поводу Е.М. Лифшиц: «Ему было нелегко написать даже статью с изложением (без соавторов!) научной работы, и все такие статьи в течение многих лет писались для него другими. Непреодолимое стремление к лаконичности и четкости выражений заставляло его так долго подбирать каждую фразу, что в результате труд написания чего угодно — будь то статья или личное письмо — становился мучительным». Да и сам Ландау писал в одном из своих писем: «Извините за задержку, связанную с моей крайней антипатией к эпистолярному искусству» (см. лекцию Лифшица в Приложении).
Прочтя множество воспоминаний о Ландау, рискну высказать свое общее впечатление о природе его графофобии. Мне представляется, что при констатации этого синдрома имело vice го значительное его преувеличение (агравация) со смещением причины. В основном дело было, по-моему, в исключительном рационализме Ландау. Он просто считал неразумным, непродуктивным терять драгоценное (без иронии!) время на гот трудоемкий и долгий процесс, который ему был от природы малоприятен. Пусть, мол, это делает Лифшиц, который пишет быстро и замечательно («Женька — великий писатель!» — его снова). Самое рациональное, если каждый будет заниматься тем делом, при котором в сумме затрат реализуется вариационный принцип наименьшего действия (который Ландау поставил, как известно, во главу своей оригинальной системы изложения «Механики» и «Теории поля»). Это, действительно, экономило Ландау массу сил и времени на решение физических задач, что было ему интереснее, да и целесообразнее с цеховой точки зрения. Вспомним изречение Ландау: «Жизнь слишком коротка, чтобы решать уже решенные задачи» [Каганов, 2000].
Между тем, Ландау написал собственноручно немало писем жене, сестре, подругам. Писал он и ответные письма людям, обращавшимся к нему. Он сам, (а не Лифшиц) диктовал письма референту Нине Дмитриевне Лошкаревой. И написаны они неплохо, несмотря на «мучительность» этого труда. Писал, к несчастью, и другие тексты (см. Раздел 3). В этом случае его собственноручные документы рождались, действительно, крайне мучительно).
Ландау прекрасно читал лекции и, значит, мог в быстром темпе формулировать логическую последовательность фраз и формул. Правда, лекции его были предельно близки к тексту книг Курса, написанного рукой Лифшица. Хотя, с другой стороны, первые тома Курса были созданы на основе лекций Ландау. Кем были написаны эти лекции в 1930-е гг.? Прямого о ответа на этот вопрос в литературных источниках я не нашел. Точно известно лишь то, что первые ученики Ландау вели аккуратные конспекты его лекций. Это были А.С. Компанеец, А.И. Ахиезер, Л.М. Пятигорский, и Е.М. Лифшиц. И все-таки интересно было бы узнать, как Ландау готовил самые первые свои лекции, когда учеников еще не было, как он преодолевал «графофобию»?
Когда Ландау стал нетрудоспособным и в 1967 г. Лифшиц (с соавторами) закончил первый из грех недостающих и самых трудных книг Курса, это было крайне неожиданным для Ландау. У него, по-видимому возник психологический шок, который и породил непреодолимую враждебность к Лифшицу. Эта причина оказалась, как мне кажется, гораздо сильнее, чем наветы на Лифшица со стороны жены Ландау. Хотя сам Лифшиц объяснял враждебность больного Ландау исключительно злословием Коры.
Уверен, что сам И.М. Лифшиц никогда не сомневался в том, что его великий друг страдает от графофобии как медицинского явления. Ландау был для него святым. За всю жизнь я не слышал от Е.М. Лифшица ни одного высказывания, хоть как-то критикующего Ландау. Это явление проницательный друг Ландау Э.Андроникашвили назвал самогипнозом, царившим в школе Ландау. [Андроникашвили, 1980]. Внимательное прочтение сборника «Воспоминаний о Л.Д. Ландау», а также книг М.И. Каганова [1998; и А.М. Ливановой [1978], оставляет у меня именно такое впечатление об их отношении к своему герою.
Далее. Весьма любопытным представляется рациональность Ландау в выборе некоторых житейских контактов. Приведу пример, описанный В.Л. Гинзбургом, об отношении Ландау к одному известному физику-экспериментатору Y (так его обозначит Гинзбург, не назвавший фамилию): «<…> как-то в разговоре со мной (году, так, в 1960-м) <…> Ландау ответил: “Y вообще не физик”. Я даже опешил и задал довольно глупый вопрос типа: “А почему ты тогда с ним имеешь дело?” Но на это последовал ответ: “Y — умный человек, я с ним советуюсь по житейским вопросам”» [Гинзбург, 1995. С. 372].