Отсюда можно попытаться экстраполировать: Ландау вряд ли принял бы верлибр, основную форму современной поэзии на Западе. Маловероятно, что ему нравились и японские хокку. Но вот классическую поэзию Ближнего и Среднего Востока Ландау ценил, особенно Саади.
Из прозаиков Драйзера предпочитал Хемингуэю. Восторгался Ремарком.
Ландау любил повторять слова Оскара Уайльда: «В России все возможно, кроме реформ». При этом удивлялся, откуда писатель так точно узнал характернейшую черту России» [Бессараб, 2004. С. 65].
О вкусах Ландау в искусстве пишут его ученики. А.А. Абрикосов замечает: «…он интересовался театром, кино, литературой, живописью. Правда, в последней он не пошел дальше Ренуара, остальное была “мазня”» [Воспоминания…, 1988. С. 38].
И.М. Халатников пишет: «Ландау принимал только реалистическое искусство. Этому не противоречит то, что ему нравились художники-импрессионисты. Он очень любил Клода Монэ. Однако считал очень слабым художником Матисса. Он мне часто говорил: Матисс — это маляр, ему бы только красить заборы… Ландау очень хвалил фильм Чухрая “Баллада о солдате”. Ландау очень любил театр, в особенности МХАТ. <…> Ландау совершенно не воспринимал оперного искусства. Опера всегда была предметом его шуток <…> Такое резкое отношение логически следовало из требований реализма, как его понимал Ландау, не признававший никаких условностей. С его точки зрения, когда артист поет: “Я ее убил”, — это может в трагической ситуации вызвать только улыбку» [Воспоминания…, 1988. С. 278].
Снова отрывок из статьи В.Л. Покровского: «…среди его учеников было несколько истинных меломанов, но тогда это тщательно скрывалось. <…> Дау как раз вернулся с общего заседания Академии наук, где выступал Шостакович. Дау выразился не слишком почтительно о его выступлении и личных качествах. <…> “А вам действительно нравится его музыка?” — спросил Дау. <…> Я ответил Дау уклончиво.
Я сказал, что мне его музыка не очень нравится, но, несомненно, он — поразительный новатор. Немедленно длинный указательный палец Дау устремился по направлению к моей груди, <…> “Вы проповедуете науку кислых щей об искусстве. А никакой такой науки нет вообще. Не бывает новаторов и консерваторов в искусстве. Есть люди, которым есть, что сказать, и люди, которым сказать нечего”» [Там же. С. 201].
«Дау совершенно не выносил музыки, он говорил, что это шум, который ему мешает» [Н.Е. Алексеевский; там же, С. 41]. Э.Л. Андроникашвили пишет так: «<…> Дау излагал свои взгляды на искусство, в том числе на оперу и балет (которые он презирал), на мюзик-холл (который он обожал), <…>.» [Там же, С. 44].
Ландау был веселым человеком и народный юмор был ему не чужд. Так, он любил частушки, говорил, что “они не могут быть неприличными, это же фольклор”. И далее следовало что-нибудь на грани приличия: “В нашем саде, в самом заде вся трава примятая. Не подумайте плохого, все любовь проклятая!”» [Бессараб, 2004. С. 68].
Вспоминает О.И. Мартынова, жена академика М.А. Стыриковича: «Меня очень поражало, что Дау, так любя поэзию, совершенно не признавал ни оперы, ни балета, ни любой музыки, любил он только романсы в исполнении Надежды Андреевны Обуховой. Оперу Ландау принимал как нечто полностью противоречащее логике, здравому смыслу и вообще страшно неестественное. Он говорил: “Почему нужно петь слова, которые каждый нормальный человек может просто говорить?” <…> Киноискусство Дау любил — в особенности картины с красивыми актрисами определенного типа, <…> я всегда страдала от его привычки во время сеанса громко комментировать происходящее, в особенности эпизоды, которые ему не нравились. <…> (он-то совершенно не смущался), уже нарочито меня дразнил — вплоть до того, что я убегала из зала. <…>, а он смеялся и говорил, что, мол, пусть не показывают такую занудную дрянь<…>.» [Воспоминания…, 1988. С. 183].
Известно, что Ландау совершенно не пил алкогольных напитков. Так что в этой части писать почти нечего. Разве что две зарисовки с его участием в компаниях с пьющими людьми.
(1) При праздновании своего 50-летия Ландау держал бокал с шампанским, чокался с поздравлявшим и передавал бокал двум «выпивалам», которые отпивали глоток.
(2) Рассказ А.Б. Мигдала, переданный С.А. Хейфецом: «…на каком-то званом обеде А.Б. оказался рядом с А.Вертинским. После долгих совместных возлияний артист наклонился к Мигдалу и сказал: “Как приятно выпить с по-настоящему понимающим человеком. А то, знаете, меня недавно посадили с каким-то захудалым еврейчиком, который не умел пить и испортил мне все удовольствие”. “— Как оказалось, не без ехидства добавлял Мигдал, — его соседом был Ландау!”» [Воспоминания…, 2003. С. 148]. Тот же эпизод комментирует И.И. Гольдман: «Вертинский отозвался с похвалой «об этом русском парне», имея в виду Мигдала. А.Б. был на седьмом небе» [Там же, С. 162].