Уважаемый Пан Борис,
Спасибо за присланные мне переводы. На вопросы отвечу кратко, ибо время, к сожалению, не дает мне возможности писать длинные письма.
1. Прообразом героя Прогулки воскрешенного был действительно проф. Ландау, хотя я хотела охватить в стихотворении проблему шире; вообще говоря, это стихотворение о бессмысленном удержании при жизни людей, которые уже перестали быть собой.
2. В стихотворении Уверенность речь идет об ошибках, которые всем нам случается совершать.
Сердечно желаю Пану здоровья и шлю наилучшие пожелания.
Вислава Шимборская
Краков, 2 августа 2000 г.
(В п.2 письма имеются в виду географические ошибки Шекспира — это ответ на вопрос, не относящийся к теме о Ландау. — Прим. Б.Г.)
Так документально разрешилась загадка. Один великий творец увидел на расстоянии и дал свою образную оценку конечной фазе трагической судьбы другой великой личности. Как мы теперь понимаем, В. Шимборская не могла знать истинной картины, описанной доктором К.С. Симоняном, а получала информацию только по сенсационным сведениям из прессы. Но эти сведения, как мы помним, были преимущественно поверхностными или просто лживо-оптимистическими. Советские журналисты писали о том, что после клинической смерти (иногда даже сообщалось о трех таких смертях) Ландау якобы почти выздоровел и вновь готов решать новейшие проблемы физики.
Интуиция Шимборской позволила ей разглядеть издалека совсем другую — печальную, и в общем-то недалекую от истины картину. Согласно экстраполяции автора больной профессор предпочел бы попасть в объятия «неигривой, нерумяной», той, которая терпеливо ждет его в конце аллеи. Теперь мы знаем, что больному Ландау временами приходили в голову подобные мысли. Хотя в то время об этом, разумеется, нигде ничего не сообщалось.
В принципе спорен и нуждается в отдельном обсуждении тезис, высказанный в письме Шимборской, о «бессмысленности удержания при жизни людей, которые уже перестали быть собой». По поводу этой тяжелой проблемы (эвтаназии) существует, как известно, широкий спектр противоречивых аргументов — от медицинско-этических до социально-экономических, которые было бы неуместным здесь рассматривать. Давайте просто примем к сведению позицию поэта-Нобелеата по проблеме чрезвычайной сложности, которая человечеством пока не решена (возможно, к счастью),
Еще отметим, что в рассматриваемом стихотворении Шимборская опирается на сообщения в печати о трех клинических смертях, якобы перенесенных Ландау (что затем решительно опроверг доктор Симонян). Исходя из этого, она формулирует свою первую строку как окончательный приговор: «Пан профессор уже умер. Трижды». Значит, все дальнейшие усилия бесполезны, их результаты останутся на уровне «дважды два есть два». Любопытно также обратить внимание на тонкость перевода. В варианте С. Свяцкого говорится вроде бы то же самое: «Профессор умирал три раза». Но на самом деле несовершенный вид глагола в этом случае лишь констатирует то, что были три крайне тяжелые ситуации в истории болезни. В этой версии перевода отсутствует момент необратимости, сформулированный в оригинале. Именно вследствие такой необратимости, связанной с окончательным разрушением интеллекта, а тем самым и личности, польский поэт-современник пожелала силой воображения отсечь или хотя бы укоротить последний, агонический отрезок пути гениального физика по аллее жизни.
Вот, как описывает доктор К.С. Симонян «тест на интеллект», проведенный им с помощью Е.М. Лифшица дома у Ландау в 1965 г.: «Лифшиц начал задавать ему вопросы относительно математического выражения тех или иных вопросов, сущность которых для меня осталась непонятной. Первоначально Дау быстро и легко отвечал, но потом вопросы усложнялись, и Дау сдался. Он сказал с некоторым раздражением: “Не помню. Я не помню”».
Примерно того же рода информация содержится и в рассказе В.И. Гольданского о посещении им Ландау в больнице: «Дау совсем перестал говорить о физике, был почти безучастен к окружающему, постоянно жаловался на боли в ноге, на потерю памяти. Память его сохранилась как-то избирательно, например, он по-прежнему свободно говорил по-английски, но многое совсем улетучилось. Совершенно потеряна им была способность воспринимать новое. К примеру, Я.А. Смородинский и я несколько раз рассказывали ему новость о двух типах нейтрино — электронном и мюонном, и каждый раз он воспринимал это как услышанное только что, впервые. Вместе с тем подчас он высказывал очень меткие характеристики, тогда перед собеседником мелькал проблеск прежнего Дау» [Воспоминания…, 1988. С. 100].