Г.Горелик сообщает, что «по поводу своих свидетельских показаний 1935 г. полвека спустя он сказал: “Я — коммунист и не мог врать советскому суду. Я сказал правду. Позже я не раз обдумывал это и понял, что не мог поступить иначе”» [Горелик, 1991].
Примером того, как в «женской» литературе о Ландау появляются лжефакты, призванные морально уничтожить намеченную жертву, могут послужить два следующих фрагмента из 4-го издания книги Майи Бессараб, в которых речь идет о Пятигорском: «Впервые выходит книга об академике Льве Давидовиче Ландау, в которой нет белых пятен в его биографии: раскрыта история его ареста и освобождения, названа фамилия предателя, в корыстных целях написавшего гнусный донос, будто Ландау — немецкий шпион», — и: «… он не постеснялся появиться в Капичнике и просил у Ландау прощения. Дау не подал ему руки. — “Я негодяев не прощаю”, — сказал он. — Этот человек так и остался стоять с протянутой рукой и со слезами на глазах». [Бессараб, 1990].
Здесь, что ни слово — то лжефакт. Это ясно из опубликованных документов, добытых Г.Гореликом в архивах госбезопасности и Ю.Ранюком в архивах УФТИ и в переписке с Пятигорским.
Во-первых, не было доноса Пятигорского о том, что Ландау— немецкий шпион. Хотя сам Ландау после тюрьмы рассказывал, что его обвиняли в том, что он немецкий шпион, такого пункта нет в обвинительных документах (см. Приложение). В них сказано, что Ландау вел «подрывную вредительскую деятельность» «в составе контрреволюционной группы», «антисоветской группы». Что касается шпионажа, то слова на эту тему, действи тельно, имеются в протоколе допроса, но они относятся к Корецу. Следователь говорит Ландау: «Установлено, что поручения выпустить листовку <…> были даны Корецу представителем немецкой разведки, агентом которой являлся Корец. Вы об этом не могли не знать». Появлению же немецких мотивов в делах Кореца и Ландау, очевидно, послужило то, что в группе, сплотившейся вокруг Ландау, которая выступала против развития оборонной тематики в УФТИ, находились, как уже упоминалось выше, граждане Германии, прикомандированные к институту: А. Вайсберг, Ф. Хоутерманс, Мартин и Барбара Руэманны и другие.
Во-вторых, в показаниях Пятигорского не было корыстной мотивации, под которой в книге М.Бессараб понимается его желание остаться единственным автором в книге «Механика». В отсутствии такой мотивации убежден также Г. Горелик, беседовавший с Пятигорским [Горелик, 1991].
Наконец, М.Бессараб сочинила эффектную сценку с несостоявшимся рукопожатием. О том, как Ландау и Пятигорский встретились в УФТИ впервые после войны пишет М.Каганов: «Бывая в Харькове, Л.Д. в УФТИ не заходил. И зашел в первый раз тогда, когда Кирилл Дмитриевич Синельников, директор УФТИ в те годы, болел и уступил Л.Д. свой кабинете… > Ландау не хотел встречаться с Синельниковым, хорошо помня его поведение в прошлые годы. <…> Ландау <…> выступил в УФТИ с докладом. После доклада непосредственно на сцене Дау обступили: вопросы, приветствия и т. н. Подошел и Пятигорский <…>. За Л.М. Пятигорским тянулась дурная слава: считалось, что он — один из тех, кто виновен в аресте Л.Д. Хорошо помню <выделено мной — Б.Г>: Пятигорский протянул Ландау свою единственную руку. Вторая была отрублена во время еврейского погрома в каком-то украинском местечке давно, когда шла гражданская война. Дау протянутую руку пожал. Через много лет жена Л.М. пришла ко мне в ИФП и принесла копию справки, выданной в КГБ, где сказано, что в деле Ландау фамилии Л.М. Пятигорского нет. Сцена с рукопожатием врезалась в память, хотя сути ее я не понимаю. Скорее всего, сработала “презумпция невиновности”: не было доказательств виновности, хотя, уверен, Дау хорошо помнил, что Пятигорский выступал против его позиции в выборе научной тематики УФТИ, обвиняя Ландау в том, что он отвлекает Институт от решения “истинно важных”, нужных производству задач (все это относится к тридцатым годам, когда подобное заявление воспринималось как серьезное обвинение)» [Каганов, 1998. С. 21]. Правда, книга Каганова вышла в 1998 г., а книга Бессараб — в 1990 г., и она, по-видимому, ничего не знала об описанной им встрече. Вряд ли также академик с ней делился всеми подробностями своих дел и переживаний — в этом можно согласиться с журналистом Д. Новоплянским. Приведем перепечатку его статьи в газете «Правда» от 19 августа 1991 г.