Однако нас здесь будет интересовать микроскопический анализ: иначе говоря, как действовали в указанных макроусловиях отдельные люди с их конкретными характерами (в данном случае — внутри окружения Ландау) в данном учреждении (УФТИ), в котором возникли узкоспецифические условия работы — конфликт между физиками-теоретиками и «оборонщиками». При таком рассмотрении микросистемы нужно учесть как ее начальное состояние (начало 1935 г.) так и кинетику процесса — приход новых лиц, появление новой тематики, противостояние высоких чинов в Харькове таковым в Москве. При этом важна тщательная сверка хронологии событий, т. е. анализ их последовательности во времени.
Даже при беглом взгляде на даты поступления Кореца в УФТИ и его увольнения поражает то, что общий срок его пребывания в институте составляет всего чуть более полугода! Как же мгновенно Корец «вошел в тему»! — сумел стать в центре событий, с ходу начал активно выражать свое мнение о том, по какому научному направлению следует вести институт, а по какому не следует. Не будучи при этом сколько-нибудь значимым ученым-физиком (послед нее следует из отсутствия научных работ, из характеристики, выданной УФТИ, а также, например, из ремарки «малоизвестный физик» в книге Е.Л. Фейнберга [1999, С. 282]). Для проводимой логики пока не важно даже, правильным ли было защищаемое Корецом генеральное научное направление института — чистая физика, а не прикладная (см. в письме Пятигорского о борьбе Кореца с тематикой по радиолокации, актуальность которой нашла свое скорое и прямое подтверждение с началом войны). В показаниях Кореца говорится, что он был «…против той организации руководства выполнением оборонной работы, которую организовало руководство института, в частности, директор института Давидович и, — продолжает Корец, — по-моему мнению, такая организация снижала <как> теоретический уровень института, так и качество выполнения самой оборонной работы». Пусть даже всё так, но…
Вероятно, среди читателей этой главы окажутся научные работники. Пусть попытаются себе представить, как бы они отнеслись к новому (принят всего месяц назад), совсем молодому (27 лет) сотруднику, ничего еще не успевшему сделать ни для науки или техники вообще, ни для института в частности, если бы этот сотрудник стал самым активным из выступающих за исправление организации работ в институте, продвижение одного из направлений и сдерживание другого.
(К примеру, я проработал 30 лет в режимном институте (ВИМС), который был головным в СССР по геологии урана. Представил себе, как отнеслись бы ко мне коллектив, начальство и в том числе кураторы из КГБ — которые заведомо были — если бы я, несмотря на свой стаж, степень, книги (в частности, по тому же урану), вдруг стал выступать за свертывание работ по урану, так как это, мол, отвлекает силы и средства, снижая научный уровень работ по «чистой» минералогии и кристаллографии, которые, кстати, также успешно проводились в институте. Наверняка как минимум сочли бы свихнувшимся. Сначала, наверное, в грубой форме предложили бы «заткнуться». А если бы уперся, то лишили бы допуска и уволили. Правда, под суд не попал бы — время во второй половине века было уже не такое жестокое, как в 1930-е гг.)
Однако М.А. Корец был на редкость пассионарной личностью. Спустя всего несколько недель (!) после перевода в УФТИ из уральского ФТИ он сумел встать (правда, не один, а вместе с Ландау) во главе лагеря борцов с «оборонщиками» института. Для этого Корец, поддерживаемый Ландау, энергично пропагандировал — в частности, через стенгазету — раздел института на две части, «теоретическую» и «прикладную». Но этого мало. Попутно, из-за неприсоединения к линии Ландау-Кореца, последний сумел отсечь от Ландау единственную пишущую руку — его ближайшего помощника Пятигорского, который начал писать курс теорфизики (учитывая «графофобию» Ландау). А ведь эта рука уже подготовила более половины первой книги курса — «Механики» — а также вела запись лекций по электродинамике (см. в Главе 6 параграф о Курсе теорфизики). Указанная сумма реальных организационных последствий, индуцированных деятельностью молодого человека (Кореца) в течение менее чем полугодия после поступления его в знаменитый на весь мир институт, несомненно, доказывает, что это была неординарная личность — выдающийся организатор-разрушитель. И еще вопрос, кто на кого больше влиял — Ландау на Кореца или наоборот — так, как это, кстати, виделось Пятигорскому (см. выше его письмо).
Но вернемся к хронике событий в Харькове. В конце лета 1935 г. Ландау, Шубников и Корец с супругой отправились в пешее путешествие по Крыму. Как сообщает Г.Горелик, «в центре походных разговоров были оставшиеся в Харькове проблемы. <…> трудность проблем не столько угнетала, сколько раззадоривала, побуждала бороться за правое дело» [Горелик, 1991]. Здесь цитируемый автор тонко подметил момент «раззадоривания» как милую поведенческую черту молодых пассионариев, Кореца и Ландау. Но ведь это их «раззадоривание» реально привело к тому, что через два года были расстреляны люди, их товарищи по работе Л.В. Шубников, Л.В. Розенкевич и B.C. Горский. Конечно, все можно списать на высшую силу — сталинский режим. А что, разве были иллюзии, что в СССР воцарилось надолго нечто иное? И не пришла в голову мысль, что вместо раззадоривания надо бы вести себя поскромнее, потише, хотя бы уж не подставляя других? (Но, судя по игривой лексике автора последней цитаты и отсутствию у него даже намека на критический анализ роли Кореца, такая мысль не посетила и его.)