Теперь об условиях пребывания Ландау во Внутренней тюрьме НКВД на Лубянке. Г.Горелик сообщает, что режим в ней был намного мягче по сравнению с тюрьмой в Лефортове и Бутырской тюрьмой, куда помещали заключенных по линии НКВД. В последних двух применяли более сильные пытки. Сам Ландау говорил о пребывании в тюрьме очень редко и мало. Вот как описывает обмен с Ландау фразами на эту тему М.Бессараб. «Однажды я спросила у Дау, что там с ним делали, в тюрьме.
— Ничего. По ночам водили на допросы.
— Не били?
— Нет, ни разу.
— А в чем тебя обвиняли?
— В том, что я немецкий шпион. Я пытался объяснить следователю, что я не мог им быть. Во-первых, быть шпионом бесчестно, а во вторых, мне нравятся девушки арийского типа, а немцы запрещают евреям любить арийских девушек. На что следователь ответил, что я хитрый, маскирующийся шпион». (Ландау молчит о листовке и событиях в УФТИ.)
Есть еще несколько штрихов, сообщенных супругой Ландау и ее племянницей, описывающих условия в камере, где содержался Ландау (эти описания отдают наивностью, но приведу их без комментариев). Бессараб сообщает следующее: «Хорошо еще, что соседи по камере научили профессора физики, как надо себя вести на допросах: ни в коем случае не конфликтовать, всячески помогать, поддакивать, идти на поводу того, кто ведет допрос. Это единственный способ избежать побоев. Следователь будет доволен, и его начальство тоже: свою работу они выполнили, как положено» [Бессараб, 2004. С. 24].
Ландау-Дробанцева пишет:
«— Даунька, что у тебя с руками? (Руки по локоть были как бы в красных перчатках.)
— Ты испугалась моих рук? Это мелочь, все пройдет, просто нарушен обмен веществ. Понимаешь, там было пшенное меню. А пшено я не ем, оно невкусное. Когда вышел приказ прекратить мое дело, я уже не ходил. Только лежал и занимался тихонько наукой» [Ландау-Дробанцева, 2000. С. 82].
Еще одна запись слов Ландау о тюрьме из последней книжки:
«Я как-то не замечал лишений в тюрьме. Много занимался, сделал четыре работы за год. Это не так уж мало.
— Тебе давали бумагу?
Нет, Корочка, я в уме запечатлел свои работы. Это совсем не трудно, когда хорошо знаешь свой предмет.
При мне приходили его друзья, спрашивали: “Тебя пытали?”
— Ну, какие это пытки. Иногда нас набивали в комнату, как сельдей в бочку. Но в такой ситуации я, размышляя о науке, не замечал неудобств» [Там же, С. 82].
Действительно, известно, что некоторые свои работы по гидродинамике Ландау сумел выполнить в тюрьме, производя в уме все расчеты. Он также рассказывал, что научился в тюрьме считать в уме тензоры (это могут оценить люди, знакомые с тензорной алгеброй, уровень абстракции в этом случае не ниже, чем при игре вслепую с шахматным мастером).
Е.Л. Фейнберг пишет: «По тогдашним временам это очень мягкое следствие. (Сравним: немецкий физик-теоретик Хоутерманс, <…> арестованный за полгода до Ландау, 11–12 января 1938 г. подвергся одиннадцатидневному непрерывному конвейерному допросу [Фейнберг, 1999. С. 290; Френкель, 1997]. Фейнберг объясняет указанную мягкость по отношению к Ландау «предположением о прямом немедленном вмешательстве Сталина <в ответ на письмо Капицы>, объясняющем сразу и многое другое: почему не тронули ни родных, ни близких учеников, и то, что к самому Ландау применяли только самые слабые из принятых тогда пыток (при такой листовке!), и «мягкий» приговор Корецу и.т.п.» [Там же, С. 293].
О дальнейшем хорошо известно. Л.Д. Ландау освободили ровно через год, 29 апреля 1939 г., и следствие в отношении него прекратили по приказу наркома внутренних дел Л.П. Берия (Постановление см. в Приложении). В Постановлении это решение мотивировано тем, что «Ландау Л.Д. является крупнейшим специалистом в области теоретической физики и в дальнейшем может быть полезен советской науке». В Постановлении сказано, что «академик Капица П.Л. изъявил согласие взять Ландау Л.Д. на поруки».
Этому постановлению предшествовал год упорной борьбы Капицы за освобождение Ландау. Немедленно в день ареста последнего Капица обратился с письмом к Сталину, в котором просил «дать соответствующие указания, чтобы к его делу отнеслись очень внимательно» (см. Приложение). Письмо поражает самим фактом своего появления. Несомненно, Капица ставил себя под удар. Тем более, что он не мог знать (и, вероятно, никогда не узнал) ни об антисталинской листовке Кореца-Ландау, ни о том, что в вынужденных показаниях Ландау будет написано о его, Капицы, Семенова и Френкеля антисоветских настроениях. Капица обращается к вождю строго официально: «Товарищ Сталин!». Е.Л. Фейнберг в своей книге расценивает такое обращение как проявление особого мужества и независимости Капицы. Героизм Капицы — вне сомнения, но к стилю он не имеет отношения. Капица хорошо знал, как полагается обращаться в переписке к высшим руководителям, каков был аскетический кремлевский этикет тех времен (см. например, переписку в книге [Есаков, Рубинин, 2003]). Так, к Сталину не полагалось обращаться «Иосиф Виссарионович!». На личном приеме полагалось говорить: «Товарищ Сталин». Но вот что, действительно, удивительно, так это простонародный стиль речи в официальном письме руководителю государства. В нем присутствуют, например, следующие слова и обороты: «<…> следует учесть характер Ландау, который, попросту говоря, скверный. Он задира и забияка, любит искать у других ошибки и, когда находит их, в особенности у важных старцев, вроде наших академиков, то начинает непочтительно дразнить». По стилю письмо написано, как равному. Так писал Сталину Черчилль во время войны. Возможно, Капица чувствовал, что Сталин не только прощает ему этот стиль, но ему даже импонирует, что к нему так обращается общепризнанный авторитет в мировой науке. У историков вообще не вызывает сомнения тот факт, что Сталин по-настоящему уважал и ценил Капицу.