…Итак, Сталин и Берия сконцентрировали все ресурсы страны, чтобы как можно скорее, за несколько лет проскочить опасный для СССР временной интервал, когда США монопольно владели атомной бомбой. И они преуспели. Естественно, что отрицательный эффект появления бомбы у СССР также имел место. Ведь у Сталина сразу возросла его агрессивная самоуверенность. Как вспоминает дочь Я.Б. Зельдовича Марина Овчинникова, «отец, сокрушаясь, говорил, что если бы Сталин не имел ядерной бомбы, он не развязал бы войны в Корее». В то же время Марина пишет, в известном смысле от имени поколений людей, помнящих те годы страха: <«…> хочу затронуть вопрос, который часто задают не жившие в то время люди, — о моральной ответственности ученых за создание советского атомного оружия. Для всех живших в то послевоенное время — время противостояния нашей страны и США, уже применившей атомное оружие в Хиросиме и Нагасаки, — существовала лишь единственная моральная ответственность — как можно скорее восстановить равновесие сил в мире» [Знакомый…, 1993. С. 80].
Наконец, еще одно соображение. Возможно, кто-то считает, что руководство США не стало бы развязывать мировой ядерной войны в принципе, по моральным соображениям. На это существует исторический контраргумент. По воспоминаниям американских историков и военных, выбор целей в Японии для атомной бомбардировки был «затруднен» тем, что почти все крупные города уже были сильно разрушены обычными бомбардировками. Эффект же от первых атомных бомбардировок стремились получить «в чистом виде». Оставались только Киото, Хиросима и Нагасаки. Президенту Трумэну не советовали бомбить Киото, так как это — древняя столица Японии, святой город, после его уничтожения было бы труднее управлять побежденной нацией. Оставались Хиросима и Нагасаки… Отсюда вытекает, что атомные взрывы над этими городами преследовали в первую очередь не непосредственную военную цель (к августу 1945 г. Япония уже была практически разбита) — а цель продемонстрировать всему миру появление единственной сверхмощной ядерной державы с функциями общемирового полицейского, устрашить — в первую очередь — могучий, но не ядерный сталинский Советский Союз. Абстрактные гуманизм и пацифизм при циничном выборе целей и отдании приказа о сбросе бомб мало что значили на стратегических весах мировой политики.
…Оценивая в целом соотношение положительного и отрицательного эффектов от появления в 1949 г. атомной бомбы у СССР, Ландау, возможно, больше опасался усиления агрессивности со стороны Сталина. Но почти все другие ученые-атомщики были убеждены в том, что положительный эффект много важнее. И потому работали в сверхусиленном режиме. Например, академик Е.Л. Фейнберг вспоминает: «Известно, что наши физики-ядерщики работали на объектах с такой одержимостью, что не отвлекались даже на защиту диссертаций» [Фейнберг, 1999. С. 252]. Правда, существует, как это ни странно, опровержение высказанному наблюдению. Его сделал непосредственный участник Атомного проекта И.М. Халатников. В своем интервью он сообщил: «Физики, привлечённые к атомному проекту, имели право продолжать и свои мирные исследования — в отличие от американских специалистов, которые были изолированы от всего мира и на время полностью прекратили научную деятельность. За годы атомного проекта наша физика не потеряла позиций в науке. Например, в физике низких температур — Институт физпроблем как был лидером в мировой физике, так и остался. Мы печатали статьи в научных журналах, я сделал обе диссертации по физике низких температур — кандидатскую и докторскую». Еще удивительнее, что подобные ситуации имели место даже на объекте, в КБ-11. Историк С.С. Илизаров пишет: «Известно к примеру, что Н.Н. Боголюбова, находившегося в “заточении” в КБ у Харитона“ (выражение И.Н. Головина) совершенно не интересовали инженерные и конструкторские, а также экспериментальные работы на „объекте” и, находясь там, большую часть времени он открыто использовал на собственные научные изыскания». Понятно, что подобное разрешение на «совместительство» ему могло быть дано только на уровне Берия.