Но возникает следующий вопрос: а, может быть, Ландау просто не хотел лично работать над оружейной темой, но все же не отрицал в принципе необходимости ядерного щита для своей страны? Мне, например, долгое время ответ не был ясен. Между тем, вопрос существенен как в историческом, так и в нравственном смысле. Ибо мнение Ландау и тогда, и сейчас является авторитетом для многих наших и зарубежных граждан (недаром в опросах радио «Эхо Москвы» он был назван самым крупным из всех ученых советской эпохи).
Далее, известно, что говорил о Ландау на эту тему И.М. Халатников. «Сам Ландау своё участие ограничивал теми задачами, которые получал, никакой инициативы не проявлял. И здесь сказывалось его общее отношение к Сталину и к сталинскому режиму. Он понимал, что участвует в создании страшного оружия для страшных людей. Но он участвовал в спецпроекте ещё и потому, что это его защищало. Я думаю, страх здесь присутствовал. Страх отказаться от участия. Тюрьма его научила. А уж дальше — то, что Ландау делал, он мог делать только хорошо» [Халатников, 1993].
Однако и это разъяснение нельзя рассматривать безоговорочно: да, сам Ландау не хотел участвовать в Проекте, его субъективные мотивы понятны, но считал ли он объективно полезным прекращение ядерной монополии и шантажа со стороны США?
Я не смог найти четкого ответа на поставленный вопрос в книгах писателей, эмигрировавших в США и писавших о Ландау (М.И. Каганов и Г.Е. Горелик). У обоих лейтмотивом звучит только отвращение, с которым Ландау относился к своей работе над атомной и водородной бомбами. М.И. Каганов, например, сообщает о следующем его разговоре на эту тему лично с Ландау. «Говоря об участии в атомном проекте, Ландау, мне помнится, подчеркивал, что его участие сводилось к оценке результатов взрыва, а не к разработке взрывного устройства. Мне казалось тогда, что эта констатация как бы успокаивает его совесть» [Каганов, 1998. С. 48].
«— Дау, если бы вы догадались, как сделать водородную бомбу, как бы вы поступили?
Ответ я запомнил почти протокольно точно:
— Я бы не удержался и все просчитал. Если бы получил положительный ответ, все бумаги спустил бы в унитаз» [Каганов, 1998. С. 321].
З.И. Горобец-Лифшиц вспоминает, что Е.М. Лифшиц также говорил ей об их с Ландау работе не над самой бомбой, а над оценкой результатов ядерного взрыва. Тем самым Ландау и Лифшиц как бы хотели отделить себя от истинных конструкторов и разработчиков бомбы.
Мне представляется, что в их словах об участии «только в оценке результатов взрыва» содержалась известная доля лукавства (или конфабуляции, если угодно). После рассекречивания Атомного проекта, стало ясно — группа Ландау работала именно над самой бомбой, над процессами в ней с самого начала поджига и до окончательного термоядерного взрыва. Конечно, Ландау, Лифшиц, Халатников и Мейман не были конструкторами бомб, они не предлагали идей по использованию новых ядерных реакций или материалов, или их размещению в бомбе. Они рассчитывали бомбу такой, какой ее придумали, сконструировали Харитон, Зельдович, Сахаров, Гинзбург и другие. Но теперь мы точно знаем, что самым важным достижением группы Ландау явился правильный расчет КПД сначала атомной бомбы (в 1947—49 гг.), а затем и водородной «слойки» (1948–1953). А слойка — это сложнейшая конструкция, о которой уже было рассказано. И надо было просчитать, успеют ли все слои сработать, пока все устройство размером в несколько метров не разлетится от взрыва. То есть— будет термоядерный взрыв или не будет, бомба это или хлопушка?
Наконец, я нашел четкий ответ на вопрос об отношении Ландау к первой советской атомной бомбе в книге Евгения Львовича Фейнберга. Он оказался противоположным тому, который внедряет в историю физики Г.Горелик. Привожу его дословно.
«Следует учесть, что действовали два фактора. Во-первых, наши ученые работали не для Сталина, а для человечества и для нашей страны. <…> есть только один путь предупреждения зла: ликвидация монополии одной страны и установление равновесия между двумя противоборствующими лагерями в отношении ядерных вооружений. Тогда никто не решится развязать ядерную войну, в которой не может быть победителей. От Ландау я не раз слышал: “Молодцы физики, сделали войну невозможной” <выделено мной. — Б.Г.> <…>. В то же время монополия неизбежно приведет к искушению применить ядерное оружие. Это доказала бомбардировка Хиросимы и Нагасаки, которая, по мнению многих критиков во всем мире, с военной точки зрения уже не была необходимой. Конечно, опасность ядерной войны не исчезла. Но полувековой период молчания ядерного оружия укрепляет оптимистические надежды ученых» [Фейнберг, 1999. С. 52].