Вон оно! Вон! Заветный блеск воды впереди после долгого подъема, как путники из пустыни они выбрались на большой камень, чтобы увидеть впереди Ястребиное. Здесь было светлее, закат пылал тысячами солнце, и они бросили рюкзаки на привале, чтобы спешить на Парнас. Парнас — огромный валун, вбитый в землю прямо у озера, ее рука все еще в его руке, хотя тут светло, тут коряги видны, но она не отдергивает — вернее, попыталась, но не вышло, и она сдалась. Его это устроило. Без рюкзаков до Парнаса почти бегом, быстрее, чтобы успеть до конца заката, чтобы посмотреть на красоту.
И когда преодолен последний камень, он застыл на гладкой проплешине Парнаса, глядя над деревьями. Солнце — крошечный кружок на горизонте, — расползалось во все стороны языками пламени, будто стараясь зажечь все вокруг. И все пылало: небо, вершины, камни, вода, его лицо. Все пылало пламенем, он растворялся в нем, сливался с Парнасом, который наверняка видел тысячи таких закатов, но он такой видел в первый раз.
Он тяжело опустился вниз, прижимаясь ладонями к теплой поверхности валуна. Ноги гудели после долгого перехода, но награда — этот закат — того точно стоила. Ястребиное совсем небольшое озеро, окруженный каменными стенами кругляш воды посреди леса, но со всех сторон к нему почему-то стекались люди, облюбовали его берега, теснились на камнях, разжигали костры. Вдалеке — на той стороне — рядом с солнцем пылал высокий костер, взмывая в небо столпы искр, но он не мог победить яркое небо. Он сидел там, она тоже сидела рядом, ничего не говоря. Да и какие нужны слова перед величием неба, и солнца, и этого мира, сотворившего такое? Потом несмелое: интересно, в Хошимине тоже такие закаты? Я слышал, в Азии самые красивые закаты. Правда? Вот бы посмотреть. Поедем вместе. Он шутил, но в каждой шутке есть доля шутки. Она тоже лишь посмеялась.
А потом был уже их костер, звякающие бутылки, теплая каша, бревна вокруг, песни, а чуть отойдешь в сторону — и там тьма, там ничего, но если лечь на камни спиной и взглянуть вверх, то там над тобой — мириады миров, бесчисленные звезды, где, может быть, тоже кто-то лежит на камнях над озером, и позади его пылает костер.
Тропа Хо Ши Мина как обет, как обещание связала их всех, а больше всего их двоих. Она подарила яркий, как закат, роман, в котором всегда чудились отголоски того солнца и того костра.
Кто-то толкнул его в плечо, отвлекая от воспоминаний. Очередь почти подошла, он сжал в руках паспорт без обложки, выключил телефон. Wi-Fi тут не подключался, впрочем, кому ему писать, что приземлился? Хошимин был их далекой и трогательной мечтой, но оказалось, что эта мечта жила только в его голове. Цель визита — туризм. Бумажки, паспорт, снова окошки, потная толпа с чемоданами, темные макушки, острая тяга к воде, к прохладным водам Ястребиного далекой ночью прошлого.
И когда он вышел из аэропорта, закат в награду уже пылал: оранжевое пламя разлилось по небу над пальмами, мотоциклами, машинами, гудками, криками, фонарями, чемоданами, сигаретами в чьих-то руках. Но чего-то в этом истинном Хошиминском закате не хватало — шутки о табличке, теплой руки в руке, обещания, — все. И рюкзак тот же, и солнце то же, и он такой же, но что-то делало этот закат ложным, меркнущим перед тем самым настоящим закатом на тропе Хо Ши Мина.
Конец