– Какие тут обиды? Правда есть правда, – ответила Лидия. – Я считаю, если мы найдем женщину с картины, мы поймем, в чем дело. Наткнуться на такой сон можно, но сколько это займет времени – непонятно. Если я буду делать это одна, вряд ли мы уложимся до замены, поэтому вы здесь.
– Если не узнаем ничего нового, действуем, как изначально запланировала Ольга, – добавила Тоня.
Лидия попросила участников принести коврики, одеяла, подушки – все, чтобы уснуть с более или менее привычным комфортом. Потом еще раз прошлась по основным аспектам погружения и попросила сразу после пробуждения выйти из комнаты, чтобы не будить остальных, и записать сон на диктофон.
Затем Петр достал картину и положил на стол в центре комнаты. Лидия попросила каждого подойти, внимательно рассмотреть полотно, дотронуться при необходимости.
Процесс начался. Уснуть долго не получалось, я ворочался, снова и снова смотрел на девушку, изображенную на картине: рубашка сползла с худого плеча, в изящной руке кисть, угловатые черты лица, светлые прямые волосы, убранные назад, подведенные глаза и брови и такой странный взгляд прямо на зрителя, взгляд без любви, оценивающий, недовольный. Если бы не он, то я бы определенно назвал девушку симпатичной, милой, но взгляд все менял.
«Это женский взгляд на себя. Эту картину нарисовала женщина, как будто она смотрела в зеркало и рассматривала недостатки», – подумал я, проваливаясь в необычный яркий сон.
Когда я проснулся, я вспомнил о просьбе Лидии, вышел из аудитории и записал на диктофон все, что запомнил.
Кто-то еще спал, Петр стоял у двери и наблюдал за происходящим. Сашка что-то бурчал во сне. Все молча ждали. Наконец он тоже проснулся.
Лидия предложила начать с Сашки, чтобы он никуда не бегал и не тормозил процесс.
– Я видел, как картину конфисковали, сняли со стены солдаты, – начал Сашка. – Наверное, это Первая мировая. Форма у солдат похожа. Они обыскивали дом, вытряхивали содержимое шуфлядок, рылись в бумагах. Рядом возмущалась пожилая женщина, просила не трогать картину, какой-то мужчин ее удерживал, мешал броситься к солдатам. Потом начался обстрел. Солдаты схватили все, что нашли, и стали пробираться к выходу.
– Ясно. Мнтересно, но не то время, – перебила его Лидия. – Алина, что у тебя?
– Мне приснилась, как художник готовит краски для этой картины. Думаю, детали для нас не имеют значения, разве что некоторые идеи для меня. В остальном сны были не по теме, – сказала Алина.
– Кто художник в твоем сне? – спросила Лидия.
– Не знаю, я видела только руки.
Лидия нахмурилась.
– Мужские или женские?
– Грязные, в краске, – ответила Алина.
– Ясно. Дальше, – обратилась Лидия к остальным.
– Я видела два сна, – сказала Тоня. – Первый – как мужчина тащит тяжелый сундук в небольшую комнату без окон, пол которой заляпан краской.
– Сундук из светлого дерева с красной крышкой? – перебил ее Антон.
– Да. Откуда ты знаешь?
– Расскажу потом, – ответил Антон.
– После пришли рабочие и заложили дверной проем в эту комнату, замазали растровом. – Тоня замолчала, вспоминая детали.
– Это был первый сон, – продолжила Тоня. – Второй сон был какой-то беспорядочный. Могу только сказать, что я все время хотела убежать и бежала изо всех сил. Это все.
– Я видел художника в мастерской, – начал свой рассказ Антон. – По виду из окна это был второй этаж городского дома, дом большой, но роскошных деталей я не видел. Художник поставил эту картину к другим, а оставшиеся полотна сложил в сундук из светлого дерева с красной крышкой. Потом, видимо, пришел покупатель, отдал деньги и забрал нашу картину.
– Вспомни вид из окна, – попросила Лидия.
– К сожалению, я не подумал, что стоит обратить на это внимание, – ответил Антон.
– Что у тебя Артем?
Хорошо, что я записал свой сон на диктофон, некоторые детали уже начали ускользать. Поэтому я просто включил запись:
«Я видел все от первого лица. Интересное ощущение. Я был девушкой с картины. Я сижу у зеркала и рисую себя. Это автопортрет. Я разочарованно рассматриваю свое тело, провожу рукой по волосам, щеке, шее, стягиваю рубашку с плеча, открывшиеся линии острые, не плавные.
«Не годится, – думаю я. – Это некрасиво».
Со злостью хватаю кисть, обмакиваю ее в серую краску и подвожу глаза, рисую брови. Смотрю на себя – так лучше!
Заходит муж. Он недоволен. Хватает мокрую тряпку и вытирает мои брови, смывает краску с лица.
– Так не пойдет! Мы это никому не продадим, – кричит он.
«Рисуй сам, – думаю я, но молчу. – Ты уже у нас художник».
Муж смотрит на полотно:
– Хорошо получилось. Мне нравится, как легла краска, нравятся цвета. Я должен научиться рисовать так же, если мы хотим, чтобы я зарабатывал на портретах.