– Ну, как ты? Откуда ты здесь взялся? – весело допрашивает она.
– Командировка. Налаживаем контакты с потенциальными дилерами, я вроде как ответственный…
Она перебивает:
– Ты всё летаешь?
У него небольшая заминка (не рассказывать же ей, что полгода провёл в больницах после тяжелой травмы, а сразу после того, как восстановился, и отправили в эту командировку, и сейчас он так жаждет возвращения как раз, чтобы поехать летать, наконец-то, целых полгода, даже семь месяцев, если считать с командировкой, изголодался по небу), но почти сразу отвечает:
– Да, летаю, я же больше ничего не умею.
Она кивает, смотрит, улыбаясь, чуть исподлобья, «ну да, конечно».
– А ты как?
Она крутит головой, усмехается, гримасничает.
– Тоже…, – хохотнула, – летаю! Туда-сюда. Личный ассистент обязан мотаться вслед за шефом, вот я и мотаюсь. Целыми сутками перевожу переговоры, бумаги всякие. В общем, особенно не скучаю. Вот завтра должны улететь, а у него какая-то там ерунда с визой, какую-то дату не ту поставили, а мы только сейчас заметили, получается, что виза просрочена.
Ему так хочется прикоснуться к ней, что руки ноют. Взять ее за подбородок и попробовать ее губы. Мягкие. Нежные. Он до сих пор помнит эти податливые губы. Он почти чувствует их вкус. Внутри проснулась боль, и он находил особое удовольствие в том, чтобы обуздывать ее.
– Дома не была две недели, по дочке соскучилась.
– У тебя дочка?
– Ну да.
Улыбнулась, опустила глаза, помешала кофе. Отпила из чашки. Подняла глаза на него.
– Я ведь тогда замуж вышла почти сразу.
Ну да. Замуж. Не за него же, в самом деле, ей было выходить. Она ведь еще совсем ребенок была. Не по уму, конечно, по опыту. Она была готова за ним пойти, это он в глазах ее видел. Но он боялся видеть это в ее глазах. Потому что не знал, готов ли он к этому. За свободу свою дрожал, идиот. За свою странную свободу уже женатого мужчины. Вроде и семья была, а он всё искал и ждал. Не сразу понял, что всё ещё ждёт. Женился, а потом понял, что – не проходит. Самому даже казалось – глупо. Глупо ждать кого-то ещё, когда уже есть жена – такая милая, симпатичная, порядочная. Тоже со своими идеалами. Только вот она ждала его и дождалась, а он как будто дальше всё хотел проехать, посмотреть, что там – дальше. А дальше уже было некуда. Нет, не то чтобы он изменял ей. Совестно было. За те пять лет, что они прожили до рождения дочери, было совестно, а уж после и подавно. Перед дочерью было совестно. Хоть и были две истории. Одну совсем уж мерзко вспомнить, по пьяни. А вторая… из жалости, что ли. Вроде того. И когда он понял, что не успокоился, начал уезжать из дома надолго. В любые командировки просился первым. Стал таким перекати-полем. Все и считали его таким, и сам быстро к такому образу жизни привык, уже как наркотик стало. Постоянная смена мест. А вроде и не постоянная. Потому что одно место стало для него домом.
Маленький посёлок в Крыму. И Гора – идеальное место для дельтапланеризма. И небо. И она. Всё сошлось в одной точке. Не верилось даже, что может быть такое счастье. Они жили в разных городах. Но она приезжала подолгу жить в этот поселок. Ей там было хорошо, и работа позволяла: она занималась литературными переводами, а этим можно заниматься где угодно, главное, сдавать в срок, объясняла она. Она оставалась в поселке с апреля по ноябрь, а зимовала в городе. А он имел возможность часто приезжать на побережье. Особенно на Гору: именно там собирались такие же сумасшедшие как он сам, для которых важны были только полеты, дельтапланы и ветер.
Его работа всегда казалась ему идеальной: он испытывал дельтапланы, а что может быть прекраснее для того, кто помешан на восходящих потоках. И в каждый свой приезд он мог говорить с ней, смотреть на нее, прикасаться к ней, целовать ее лицо, завтракать с ней, быть с ней.
Она – совсем юная, 21-летняя, только с университетского конвейера умненьких и свежих девочек, а он тогда 34-летний, отец семейства. Они познакомились в общей богемной компании, проводившей вечера во дворе у одной из местных художниц, за столом под лампой. Вино, разговоры об искусстве и литературе, музыка. Он себя чувствовал не в своей тарелке, хотя люди все были интересные. А больше всех она. Ей же словно тоже было слегка неуютно, из-за того они – две неприкаянных души – и обменивались весь вечер взглядами. Она ушла первой, под благовидным предлогом: мол, много работы к утру надо закончить. А он еле вытерпел приличных пять минут после ее ухода, чтобы торопливо извинившись, промчаться по ночному поселку в сторону дома, который она снимала (в разговоре она упомянула сварливую хозяйку, и он сразу догадался, о ком из местных идет речь). Догнал ее и проводил до дома, соврав, что сам тоже живет неподалеку. А после они постоянно сталкивались, везде и всюду. Он пытался убедить себя, что не ищет этих встреч. Но это было неправдой. Искал и еще как. По какому-то поводу – передать что-то каким-то общим знакомым – они наконец обменялись телефонами. И иногда он получал от нее невинные смски вроде “Видела тебя вчера издалека на концерте в парке” или “Тата передает тебе привет!”, на которые смотрел часами, не зная, что и как ответить. Хотелось написать что-то интересное или хотя бы не выдать свое полное, как он считал, бескультурье. Он начал читать книги, которые замечал у нее в руках, слушать музыку, о которой она упоминала, смотреть фильмы, о которых она говорила с восторгом. При этом он чувствовал себя каким-то шпионом, который втирается в доверие, а на самом деле не имеет ни малейшего права на все это великолепное общение. Строит из себя умника, а сам думает только о том, какие у нее губы на вкус.